The Bronze Horseman (Медный всадник), Part One, Alexander Pushkin


My translation of the Introduction is here. Part two is twice as long, so it may be a while before I can complete this project…

Above the darkening Peter’s city
November breathed its chill – no pity.
And lapping with its noisy wave
At edges of its graceful fences,
The Neva like a patient gave
Herself to restless, numbing senses.
It was already dark and late;
Beat rain on pane in horrid spate,
And wind was howling, sadly blowing.
Just then from party, happy game,
The young Evgeny home he came…
Yes, that’s the name by which he’s going
Carousing hero suits it well.
It has a pretty ring; my quill
Has known it too in past endeavour.
A surname we won’t need, however,
Although in long past former days
Perhaps was told a tale of honour,
In Karamzin perhaps did blaze
The bluster of familial banner,
And yet by light and hearsay now
It is unknown. But I’ll allow
Kolomna’s where our desk-bound hero
Resides. He’s shy of toffs and so no
Regret he wastes on forebears past,
At their affairs he’s not aghast.
And so Evgeny, home returning,
Shook off his coat and went to bed.
He couldn’t fall asleep – instead,
Alert, with thoughts his mind was churning.
So what explained his fevered broil?
His poverty – that by his toil
He must as others make his purchase
Of independence and esteem;
That God might honour all his searches
With brains and money. By this scheme
Were those possessed of idle pleasure,
Of unstretched minds, who took their leisure,
Allowed to live an easy life!
That two years’ service he had finished;
That weather’s blast was undiminished
And that the river’s boiling strife
Was swelling in its flooding currents,
That bridges might not take its torrents,
That fair Parasha he’d not see
For several days – calamity!
Evgeny then he sighed distracted,
And in his reverie, poet-like, asked:

“Get married? Me? So why aghast?
Of course, the trials will be protracted;
But then I’m young and hale of heart,
I‘ll labour long, I’ll do my part;
I’ll find a way to put together
A modest and a simple house,
And in it I’ll caress Parasha.
In year or two she’ll be my spouse,
I’ll find a little place – no other
Deserves to take the role of mother,
Our children she will gladly raise…
We’ll be together till we’re buried
When hand in hand to grave we’re carried,
By children’s children, singing praise.”

And so he dreamt. He was dejected,
Throughout the night he sorely wished
From wind’s bleak howl he’d be protected,
That driving rain it would desist
Assault upon his window…
To sleep at last, he closed his eyes.
With haze of rainy night now shifting
The pallid sun did now arise…
Began the awful day!
…All night
Towards the sea the Neva sweeping
Against the tempest’s violent leaping
Unable was to match its might…
And gathering on her banks that morning
A crowd of people tightly met,
Exulting in the towering spawning
Of spray in angry waters’ set.
But from the Gulf the tempest’s power
The flow of Neva did now dam,
Reverse her course, an angry tower,
And with her floods the island ram,
More angry still became the weather,
And swelling, roaring, did the Neva
Like effervescent cauldron rage,
And angry beast released from cage
Upon the city rushed. Before her
Retreated all and then to rout
Was put, and flood, now all about,
Was into depths of cellars coursing,
Itself through channels’ grates was forcing,
A Triton in Petropolis
Emerging crazed with watery hiss.
Besieged! Attacked! the sinful surges
Responding to their thieving urges
Were climbing through the windows. Boats
Were smashing panes with tinkling notes.
And sodden salvers, dwellings’ rafters,
The goods of market’s canny traders,
The needy’s sad belongings dashed
To pieces as the bridges crashed,
And from a graveyard’s inundation
The coffins street-wards slipped!
…And folk
In this they saw God’s vengeful wrath.
Alas! they viewed the devastation!
Where would it end?
…Now, under yoke
Of late Tsar then was Russia living,
His reign was at its height. And glum,
Unsure, the Tsar gave comfort’s crumb,
Declaring: “Over unforgiving
Creation have tsars no control.”
And down he sat, while gazing sadly
As grim destruction did unroll.
The gracious squares like lakes were forming
And like expansive rivers storming
The avenues and streets them fed –
The palace was deserted islet.
At Tsar’s command the army spread
Along the streets in questing pilot,
And risking all in deadly flood
His generals in response were racing
To save the frightened people facing
A drowning end in rising mud.

And then midst Petrov Square’s destruction,
At house in corner, in construction,
Above its porch, not lying flat,
As if alive, their paws extended,
Two marble beasts the house defended,
And on one’s back Evgeny sat,
With folded arms, without a hat,
Quite motionless, and deathly pallid.
And petrified he was, and wretched –
Beside himself. No notice paid
As rising billow, greedy, sprayed
And started lapping at his sandals,
As down his face the torrents played,
And when the howling wind like vandals
Off with his hat had deftly made.
His eyes were frozen and despairing,
Fixated on a single spot,
And still. And, mountain-like, the tearing
Ascendant angry waves in knot
From depths of sea now were emerging,
Where flotsam bobbed amidst the surging…
Oh God, oh God, it’s over there –
Alas! those breakers met his stare,
Where, close to point that Gulf commences,
Unpainted willow-crafted fences
Surrounded shabby house where they,
Parasha and her widowed mother,
Resided – this his dream today?
Or was his dream then quite another,
That life is truly nothing worth,
A taunting jibe at sky and earth?

As if a witch some spell had crafted,
He seemed to marble lion grafted,
Escape he couldn’t! Round him he
Could only raging water see!
And yonder – back upon him turning
Atop a mound, resisting force,
Above the angry Neva’s churning
And poised with outstretched arm in yearning –
The Great astride his brazen horse.


Над омраченным Петроградом
Дышал ноябрь осенним хладом.
Плеская шумною волной
В края своей ограды стройной,
Нева металась, как больной
В своей постеле беспокойной.
Уж было поздно и темно;
Сердито бился дождь в окно,
И ветер дул, печально воя.
В то время из гостей домой
Пришел Евгений молодой…
Мы будем нашего героя
Звать этим именем. Оно
Звучит приятно; с ним давно
Мое перо к тому же дружно.
Прозванья нам его не нужно,
Хотя в минувши времена
Оно, быть может, и блистало
И под пером Карамзина
В родных преданьях прозвучало;
Но ныне светом и молвой
Оно забыто. Наш герой
Живет в Коломне; где-то служит,
Дичится знатных и не тужит
Ни о почиющей родне,
Ни о забытой старине.

Итак, домой пришед, Евгений
Стряхнул шинель, разделся, лег.
Но долго он заснуть не мог
В волненье разных размышлений.
О чем же думал он? о том,
Что был он беден, что трудом
Он должен был себе доставить
И независимость и честь;
Что мог бы бог ему прибавить
Ума и денег. Что ведь есть
Такие праздные счастливцы,
Ума недальнего, ленивцы,
Которым жизнь куда легка!
Что служит он всего два года;
Он также думал, что погода
Не унималась; что река
Всё прибывала; что едва ли
С Невы мостов уже не сняли
И что с Парашей будет он
Дни на два, на три разлучен.
Евгений тут вздохнул сердечно
И размечтался, как поэт:

«Жениться? Мне? зачем же нет?
Оно и тяжело, конечно;
Но что ж, я молод и здоров,
Трудиться день и ночь готов;
Уж кое-как себе устрою
Приют смиренный и простой
И в нем Парашу успокою.
Пройдет, быть может, год-другой —
Местечко получу, Параше
Препоручу семейство наше
И воспитание ребят…
И станем жить, и так до гроба
Рука с рукой дойдем мы оба,
И внуки нас похоронят…»

Так он мечтал. И грустно было
Ему в ту ночь, и он желал,                                                                                                                        Чтоб ветер выл не так уныло
И чтобы дождь в окно стучал
Не так сердито…
…Сонны очи
Он наконец закрыл. И вот
Редеет мгла ненастной ночи
И бледный день уж настает…
Ужасный день!
…Нева всю ночь
Рвалася к морю против бури,
Не одолев их буйной дури…
И спорить стало ей невмочь…
Поутру над ее брегами
Теснился кучами народ,
Любуясь брызгами, горами
И пеной разъяренных вод.
Но силой ветров от залива
Перегражденная Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова,
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась. Пред нею
Всё побежало, всё вокруг
Вдруг опустело — воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решеткам хлынули каналы,
И всплыл Петрополь как тритон,
По пояс в воду погружен.

Осада! приступ! злые волны,
Как воры, лезут в окна. Челны
С разбега стекла бьют кормой.
Лотки под мокрой пеленой,
Обломки хижин, бревны, кровли,
Товар запасливой торговли,
Пожитки бледной нищеты,
Грозой снесенные мосты,
Гроба с размытого кладбища
Плывут по улицам!
Зрит божий гнев и казни ждет.
Увы! всё гибнет: кров и пища!
Где будет взять?
В тот грозный год
Покойный царь еще Россией
Со славой правил. На балкон,
Печален, смутен, вышел он
И молвил: «С божией стихией
Царям не совладеть». Он сел
И в думе скорбными очами
На злое бедствие глядел.
Стояли стогны озерами,
И в них широкими реками
Вливались улицы. Дворец
Казался островом печальным.
Царь молвил — из конца в конец,
По ближним улицам и дальным
В опасный путь средь бурных вод
Его пустились генералы
Спасать и страхом обуялый
И дома тонущий народ.

Тогда, на площади Петровой,
Где дом в углу вознесся новый,
Где над возвышенным крыльцом
С подъятой лапой, как живые,
Стоят два льва сторожевые,
На звере мраморном верхом,
Без шляпы, руки сжав крестом,
Сидел недвижный, страшно бледный
Евгений. Он страшился, бедный,
Не за себя. Он не слыхал,
Как подымался жадный вал,
Ему подошвы подмывая,
Как дождь ему в лицо хлестал,
Как ветер, буйно завывая,
С него и шляпу вдруг сорвал.                                                                                                                      Его отчаянные взоры
На край один наведены
Недвижно были. Словно горы,
Из возмущенной глубины
Вставали волны там и злились,
Там буря выла, там носились
Обломки… Боже, боже! там —
Увы! близехонько к волнам,
Почти у самого залива —
Забор некрашеный, да ива
И ветхий домик: там оне,
Вдова и дочь, его Параша,
Его мечта… Или во сне
Он это видит? иль вся наша
И жизнь ничто, как сон пустой,
Насмешка неба над землей?

И он, как будто околдован,
Как будто к мрамору прикован,
Сойти не может! Вкруг него
Вода и больше ничего!
И, обращен к нему спиною,
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.

Translation by Rupert Moreton

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in: Logo

You are commenting using your account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )


Connecting to %s