The Bronze Horseman (Медный Всадник), Alexander Pushkin


I’ve spent the last two weeks or so immersed in Pushkin. I have striven to be completely faithful to his metre and rhyme scheme. It’s a work in progress, and probably always will be – there’s always some polishing to do. If I have captured even some of the great man’s genius I’ll be very happy…



The incident described in this story is based on a true event. Details about the floods have been collected from contemporary journals. The curious may confirm this in the account compiled by V. N. Berkh.


On shore abandoned, kissed by wave,
He stood, of mighty thoughts the slave,
And scanned horizon’s bounds. And amply
The river coursed; and boat of knave
Was quite alone and questing damply.
Along the swampy, mossy shore
Were darkly looming here and there
The mean abodes of Finns benighted;
And forest, knowing light no more
Of sun by fog’s miasma blighted,
With whisper hugged.

And so he thought:
From here we shall now counter Sweden,
And here a city shall be built
To eye proud neighbour lost to Eden.
By nature here it is our fate
To Europe open now a gate,
On coast now firmly take position.
To here on currents new to them
Will flags of nations touch our hem,
To us from here sea grant admission.

A century passed, the youthful town,
The northern countries’ wondrous jewel
From forest, not by swamp pulled down,
Arose in grandeur, land’s renewal;
Where once the fishing Finn did stand,
The stepson sad of natural order,
Alone along its wretched strand
Abandoned then along its border
His tattered drag net – now is made
Along its lively promenade
A throng of delicate constructions
Of palaces and towers. Ships
From ends of earth they crowd its strips
To harbours drawn by wealth’s seductions;
With granite now was Neva lined;
And bridges arched above her channels
And gardens, stretched like verdant panels,
Her islands coated like a shroud.
Before the novel upstart city
Began to fade did Moscow proud,
Just as a new princess might pity
A jaded porphyry widow, cowed.

I love you, Peter’s great creation,
I love your aspects, soft and hard,
The flow of Neva’s great migration
That courses through her granite guard,
The iron tracery of your railings,
Pellucid twilight, moonless sheen,
Your placid evenings’ thoughtful trailings,
And time in my apartment mean
Spent studying in lamp-less glimmer,
And sleeping buildings’ gentle shimmer
Of empty streets, as if aflame
The Admiralty’s gold spire of fame,
And how the dawn, forbidding capture
Of gilded heavens night can’t claim,
Dismounts to stablish gilded rapture
And half an hour of dusk does frame.
I love the placid, frosty breezes
That give your winter savage bite,
And run of sleighs on Neva pleases,
And, ruddy-cheeked, the girls delight,
And scudding balls, and noise, and glitter
And, at the hour of idle fun,
The foaming glasses’ hiss and chitter
As punch it flames towards the sun.
I love the army’s exercising
In war games round the Fields of Mars,
The beauty, uniform, surprising
Of horse and soldier of the Tsars,
They move in tandem, quite as one,
And bearing shredded flags of victory
Heads copper-clad in valedictory
Acknowledgement of battles won.
I love you, capital of valour,
The smoke and din of mighty fort
When Empress ends her midnight labour,
Bestows a son on royal court,
Or when has routed been the foe
Our Russia shouts in celebration
Or when her cobalt ice has split
To seas the Neva carries it,
And joys in spring’s anticipation.

Oh Peter’s city, flaunt yourself,
As Mother Russia stand defiant,
Defeated nature will herself
Your servant be, to you compliant;
May Finnish waves in rout forget
Their enmity and hold of ages
And may they cease, those stormy rages,
And never Peter’s rest beset!

A dreadful time it was, and while
The memories of it linger freshly,
My friends for you I’ll tell the tale,
Begin to spin it for you specially.
But be prepared for sad travail.

Part One

Above the darkening Peter’s city
November breathed its chill – no pity.
And lapping with its noisy wave
At edges of its graceful fences,
The Neva like a patient gave
Herself to restless, numbing senses.
It was already dark and late;
Beat rain on pane in horrid spate,
And wind was howling, sadly blowing.
Just then from party, happy game,
The young Evgeny home he came…
Yes, that’s the name by which he’s going
Carousing hero suits it well.
It has a pretty ring; my quill
Has known it too in past endeavour.
A surname we won’t need, however,
Although in long past former days
Perhaps was told a tale of honour,
In Karamzin perhaps did blaze
The bluster of familial banner,
And yet by light and hearsay now
It is unknown. But I’ll allow
Kolomna’s where our desk-bound hero
Resides. He’s shy of toffs and so no
Regret he wastes on forebears past,
At their affairs he’s not aghast.
And so Evgeny, home returning,
Shook off his coat and went to bed.
He couldn’t fall asleep – instead,
Alert, with thoughts his mind was churning.
So what explained his fevered broil?
His poverty – that by his toil
He must as others make his purchase
Of independence and esteem;
That God might honour all his searches
With brains and money. By this scheme
Were those possessed of idle pleasure,
Of unstretched minds, who took their leisure,
Allowed to live an easy life!
That two years’ service he had finished;
That weather’s blast was undiminished
And that the river’s boiling strife
Was swelling in its flooding currents,
That bridges might not take its torrents,
That fair Parasha he’d not see
For several days – calamity!
Evgeny then he sighed distracted,
And in his reverie, poet-like, asked:

“Get married? Me? So why aghast?
Of course, the trials will be protracted;
But then I’m young and hale of heart,
I‘ll labour long, I’ll do my part;
I’ll find a way to put together
A modest and a simple house,
And in it I’ll caress Parasha.
In year or two she’ll be my spouse,
I’ll find a little place – no other
Deserves to take the role of mother,
Our children she will gladly raise…
We’ll be together till we’re buried
When hand in hand to grave we’re carried,
By children’s children, singing praise.”

And so he dreamt. He was dejected,
Throughout the night he sorely wished
From wind’s bleak howl he’d be protected,
That driving rain it would desist
Assault upon his window…
To sleep at last, he closed his eyes.
With haze of rainy night now shifting
The pallid sun did now arise…
Began the awful day!
All night
Towards the sea the Neva sweeping
Against the tempest’s violent leaping
Unable was to match its might…
And gathering on her banks that morning
A crowd of people tightly met,
Exulting in the towering spawning
Of spray in angry waters’ set.
But from the Gulf the tempest’s power
The flow of Neva did now dam,
Reverse her course, an angry tower,
And with her floods the island ram,
More angry still became the weather,
And swelling, roaring, did the Neva
Like effervescent cauldron rage,
And angry beast released from cage
Upon the city rushed. Before her
Retreated all and then to rout
Was put, and flood, now all about,
Was into depths of cellars coursing,
Itself through channels’ grates was forcing,
A Triton in Petropolis
Emerging crazed with watery hiss.
Besieged! Attacked! the sinful surges
Responding to their thieving urges
Were climbing through the windows. Boats
Were smashing panes with tinkling notes.
And sodden salvers, dwellings’ rafters,
The goods of market’s canny traders,
The needy’s sad belongings dashed
To pieces as the bridges crashed,
And from a graveyard’s inundation
The coffins street-wards slipped!
And folk
In this they saw God’s vengeful wrath.
Alas! they viewed the devastation!
Where would it end?
Now, under yoke
Of late Tsar then was Russia living,
His reign was at its height. And glum,
Unsure, the Tsar gave comfort’s crumb,
Declaring: “Over unforgiving
Creation have tsars no control.”
And down he sat, while gazing sadly
As grim destruction did unroll.
The gracious squares like lakes were forming
And like expansive rivers storming
The avenues and streets them fed –
The palace was deserted islet.
At Tsar’s command the army spread
Along the streets in questing pilot,
And risking all in deadly flood
His generals in response were racing
To save the frightened people facing
A drowning end in rising mud.

And then midst Petrov Square’s destruction,
At house in corner, in construction,
Above its porch, not lying flat,
As if alive, their paws extended,
Two marble lions the house defended,
And on one’s back Evgeny sat,
With folded arms, without a hat,
Quite motionless, and deathly pallid.
And petrified he was, and wretched –
Beside himself. No notice paid
As rising billow, greedy, sprayed
And started lapping at his sandals,
As down his face the torrents played,
And when the howling wind like vandals
Off with his hat had deftly made.
His eyes were frozen and despairing,
Fixated on a single spot,
And still. And, mountain-like, the tearing
Ascendant angry waves in knot
From depths of sea now were emerging,
Where flotsam bobbed amidst the surging…
Oh God, oh God, it’s over there –
Alas! those breakers met his stare,
Where, close to point that Gulf commences,
Unpainted willow-crafted fences
Surrounded shabby house where they,
Parasha and her widowed mother,
Resided – this his dream today?
Or was his dream then quite another,
That life is truly nothing worth,
A taunting jibe at sky and earth?

As if a witch some spell had crafted,
He seemed to marble lion grafted,
Escape he couldn’t! Round him he
Could only raging water see!
And yonder – back upon him turning
Atop a mound, resisting force,
Above the angry Neva’s churning
And poised with outstretched arm in yearning –
The Great astride his brazen horse.

Part Two

And so, now sated with destruction
And growing weary of her brawl
The Neva started backwards trawl,
Delighted with her storm’s reduction
Of all to waste – to reconstruction
Abandoned prey. So thus the crook
Attended by her brigands took
Her wrecking path towards the village,
With howls and grinding, wanton pillage,
Rapacious moan it marked their course!
And weighed down with the loot they’d plundered,
Exhausted, as they fled, they wondered
If any chased them back from source,
As strewn behind them lay their quarry.

The water long it didn’t tarry,
Withdrew from road without remorse,
And my Evgeny then did hurry,
In fevered anguish, quite alarmed,
Towards the river as it calmed.
But with the joy of victory sated
The waves they seethed near unabated
As if in depths was smouldering fire,
Still effervescent froth them sheathing
While Neva, with her snorting breathing,
Raced like a horse from battle’s mire.
Evgeny looked, a boat was steering
Towards him. And, it commandeering,
To boatman hollered as he raced –
The carefree boatman, intercepted,
Delighted, hero’s coin accepted
For dreadful passage, bought in haste.
And long and hard courageous rower
Was struggling with the rowdy wave,
Throughout the voyage a liquid tower
Arose and crashed with mighty power,
Near dragging them to watery grave.
At last the boat arrived.
Along familiar streets he ran
To happy haunt of yore, began
To search, but house stayed undetected.
A horrid sight! Before him all
Was buried or about to fall;
And several houses were all twisted;
And quite in disarray some listed;
And others had been swept away;
And as on field at end of fray
Were corpses strewn around.
In anxious quest Evgeny sped,
Exhausted by the storm protracted,
To where awaited tidings dread
His fated future, still uncharted
Like letter sealed with scarlet wax.
And so through suburbs now he darted,
To Gulf and house he made his tracks…
What did he find?
…In agitation
He stopped. And now with animation
Searched back and forth and high and low.
He knew the house had been here, though:
Here found the willow, gates’ location;
He saw their ruin. Now where the place?
And full of gloomy contemplation
He round and round the scene did pace,
And loudly to himself he chattered –
Then of a sudden, forehead battered,
And laughed aloud.
…And so the night
Descended on the city’s plight;
But sleep the city folk eluded,
As on the day’s events they brooded.
And as the early morning rays
Emerged from clouds in pallid blaze
And shone upon the silent city
It lighted not the slightest trace
Of grief of yesterday. Its pretty
Vermilion now its evil graced.
And soon with quite unseemly haste
It all was normal. Without worry
Along the freed up streets did hurry
The workers and the bureaucrats,
Who leaving shelter of their flats
To work returned. And trader fearless
Quite unaffected, now reclaimed
His flooded cellar, unashamed,
And plotted to redeem his losses
By cheating neighbours. From the yards
They dragged their boats. Among the bards
Great Count Khvostóv, celestial treasure,
Has verse immortal, without measure,
Related of banks’ ill-dealt cards.

But wretched, wretched, my Evgeny…
Alas! could not withstand the scare,
By now his fevered mind was zany.
The crash of Neva, windy blare
Continued in his ears resounding.
So silent, and with pensive stare,
He wandered, horrid thoughts abounding.
A nightmare did Evgeny try.
A week, and then a month, went by –
From home he stayed away, streets pounding.
The garret that he’d left behind
When lease ran out was now assigned
To struggling poet by its owner.
Evgeny came not to reclaim
His sad belongings. Now a loner,
A stranger was to world – became
A hapless vagrant and was begging
For morsels on the pier – the shame!
His shabby clothes hung off his frame
In rotting shreds. And brattish wretches
With stones would pelt him in his wake.
He often suffered coachmen’s switches
Because Evgeny, former rake,
In stumbling gait their progress halted;
He really seemed quite unaware.
He was distracted by the din
That, rattling round, his mind assaulted.
And as dragged on life’s tragic span
He neither seemed a beast nor man,
Nor flesh, nor fowl, nor earthly slummer
Nor deathly spectre. And he slept
Betimes on Neva’s wharf as summer
Passed into autumn. Rainy swept
Inclement wind. And billows leapt
Upon the wharf with whispering menace
And lapping slippery steps like Venice,
Like plaintiff knocking at the door,
Whom haughty judges but ignore.
And now did poor Evgeny wake.
The rain-swept wind gave him a shake
And from the distance through the sky
Reverberated watchman’s cry…
Evgeny jumped; returned his torment,
The dreadful memory. Now in ferment
He got up and began to roam,
Abruptly stopped and in the gloam
Began to ponder situation
With anguish deep etched on his face.
He found himself at wealthy place
Beneath a columned porch. And station
Maintaining, vibrant, paws extended,
Familiar lions the house defended,
And on the darkened heights indeed
Atop the mound and fenced by railing
The Great with outstretched arm unfailing
Was sitting on his brazen steed.
Evgeny flinched, his grim reflections
Were crystal clear. He recognised
The place where floods had him surprised,
Where hungry billows’ insurrections
With anger had raged all around,
The lions, the square and on the mound
The one who towered above the nation
In darkness with his brazen head,
Whose rocky might had glorious led
To city under sea’s foundation.
And fearsome was he in the murk!
What thoughts behind his brow did lurk!
What furtive strength was it commanding!
And what a fire consumed his steed!
O haughty beast, where does leap lead?
Where are your sparking hooves now landing?
O mighty Lord of nation’s fate!
Above the dread abyss – the idol,
Who’s on the mound with steely bridle
In frozen motion – Russia’s Great?
Around the idol did erratic
Deranged Evgeny fevered pace,
And cast wild eyes upon the face
Of mighty tyrant autocratic.
His chest it heaved like panting beast
His sweating brow was deeply creased.
His rheumy eyes with mist were glazing
And through his heart a hot flame blazed.
His blood was boiling. And amazed
As on the haughty idol gazing,
His teeth and fists in rigid clench,
As if seized by a dark compulsion
He hissed in angry, mad convulsion:
“I’ll satisfaction have! Revenge
I’ll get on wondrous builder.” Then
In panic dashed. A strange conviction
Had seized him that he instant ire
In softly crafted face of Tsar
Could see in dreadful new constriction…
And as he ran through empty square
Did echo in his ears the blare –
Like thunderclap the air was rumbling –
The thump of horse’s hooves a-tumbling
Upon the flagstones, ringing there.
And lightened by the pallid crescent
With arm outstretched towards the sky,
Rushed brazen horseman incandescent
Upon his skeltering mount on high;
And all night long gave chase incessant,
And mad Evgeny couldn’t stop
Or turn, for horseman iridescent
Pursued him with his hooves’ clip-clop.

And ever after, should he stumble
Again by chance on Petrov Square,
His face revealed his spirit’s jumble.
And on his troubled heart he’d there
Place hand in abject supplication
As if he thus might ease vexation,
Remove his ancient tattered cap,
With eyes downcast his forelock tap
And sidle by.
…Out there’s an island
That can be noticed from the coast.
And sometimes there is tied to post
A fishing boat delayed by trawling,
Whose skipper boils his humble fare.
And sometimes an official’s there:
He comes on Sunday on inspection
And strolls around deserted isle.
Not even offers grass protection.
A playful flood there set a while
Ramshackle hut. Above the water
It rested there like thicket black.
Last spring they came to fetch this squatter.
They used a barge to bring it back.
And bare it was, save at its entrance,
Where mad Evgeny’s corpse they found.
And there they laid him in the ground,
Entrusted him to God’s acceptance.



На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел. Пред ним широко
Река неслася; бедный чёлн
По ней стремился одиноко.
По мшистым, топким берегам
Чернели избы здесь и там,
Приют убогого чухонца;
И лес, неведомый лучам
В тумане спрятанного солнца,
Кругом шумел.

И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу,
Здесь будет город заложен
На зло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,1
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам,
И запируем на просторе.

Прошло сто лет, и юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво;
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами;
Темно-зелеными садами
Ее покрылись острова,
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова.

Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит,
Твоих оград узор чугунный,
Твоих задумчивых ночей
Прозрачный сумрак, блеск безлунный,
Когда я в комнате моей
Пишу, читаю без лампады,
И ясны спящие громады
Пустынных улиц, и светла
Адмиралтейская игла,
И, не пуская тьму ночную
На золотые небеса,
Одна заря сменить другую
Спешит, дав ночи полчаса.
Люблю зимы твоей жестокой
Недвижный воздух и мороз,
Бег санок вдоль Невы широкой,
Девичьи лица ярче роз,
И блеск, и шум, и говор балов,
А в час пирушки холостой
Шипенье пенистых бокалов
И пунша пламень голубой.
Люблю воинственную живость
Потешных Марсовых полей,
Пехотных ратей и коней
Однообразную красивость,
В их стройно зыблемом строю
Лоскутья сих знамен победных,
Сиянье шапок этих медных,
На сквозь простреленных в бою.
Люблю, военная столица,
Твоей твердыни дым и гром,
Когда полнощная царица
Дарует сына в царской дом,
Или победу над врагом
Россия снова торжествует,
Или, взломав свой синий лед,
Нева к морям его несет
И, чуя вешни дни, ликует.

Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо как Россия,
Да умирится же с тобой
И побежденная стихия;
Вражду и плен старинный свой
Пусть волны финские забудут
И тщетной злобою не будут
Тревожить вечный сон Петра!

Была ужасная пора,
Об ней свежо воспоминанье…
Об ней, друзья мои, для вас
Начну свое повествованье.
Печален будет мой рассказ.


Над омраченным Петроградом
Дышал ноябрь осенним хладом.
Плеская шумною волной
В края своей ограды стройной,
Нева металась, как больной
В своей постеле беспокойной.
Уж было поздно и темно;
Сердито бился дождь в окно,
И ветер дул, печально воя.
В то время из гостей домой
Пришел Евгений молодой…
Мы будем нашего героя
Звать этим именем. Оно
Звучит приятно; с ним давно
Мое перо к тому же дружно.
Прозванья нам его не нужно,
Хотя в минувши времена
Оно, быть может, и блистало
И под пером Карамзина
В родных преданьях прозвучало;
Но ныне светом и молвой
Оно забыто. Наш герой
Живет в Коломне; где-то служит,
Дичится знатных и не тужит
Ни о почиющей родне,
Ни о забытой старине.

Итак, домой пришед, Евгений
Стряхнул шинель, разделся, лег.
Но долго он заснуть не мог
В волненье разных размышлений.
О чем же думал он? о том,
Что был он беден, что трудом
Он должен был себе доставить
И независимость и честь;
Что мог бы бог ему прибавить
Ума и денег. Что ведь есть
Такие праздные счастливцы,
Ума недальнего, ленивцы,
Которым жизнь куда легка!
Что служит он всего два года;
Он также думал, что погода
Не унималась; что река
Всё прибывала; что едва ли
С Невы мостов уже не сняли
И что с Парашей будет он
Дни на два, на три разлучен.
Евгений тут вздохнул сердечно
И размечтался, как поэт:

«Жениться? Мне? зачем же нет?
Оно и тяжело, конечно;
Но что ж, я молод и здоров,
Трудиться день и ночь готов;
Уж кое-как себе устрою
Приют смиренный и простой
И в нем Парашу успокою.
Пройдет, быть может, год-другой —
Местечко получу, Параше
Препоручу семейство наше
И воспитание ребят…
И станем жить, и так до гроба
Рука с рукой дойдем мы оба,
И внуки нас похоронят…»

Так он мечтал. И грустно было
Ему в ту ночь, и он желал,
Чтоб ветер выл не так уныло
И чтобы дождь в окно стучал
Не так сердито…
Сонны очи
Он наконец закрыл. И вот
Редеет мгла ненастной ночи
И бледный день уж настает…3
Ужасный день!
Нева всю ночь
Рвалася к морю против бури,
Не одолев их буйной дури…
И спорить стало ей невмочь…
Поутру над ее брегами
Теснился кучами народ,
Любуясь брызгами, горами
И пеной разъяренных вод.
Но силой ветров от залива
Перегражденная Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова,
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась. Пред нею
Всё побежало, всё вокруг
Вдруг опустело — воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решеткам хлынули каналы,
И всплыл Петрополь как тритон,
По пояс в воду погружен.

Осада! приступ! злые волны,
Как воры, лезут в окна. Челны
С разбега стекла бьют кормой.
Лотки под мокрой пеленой,
Обломки хижин, бревны, кровли,
Товар запасливой торговли,
Пожитки бледной нищеты,
Грозой снесенные мосты,
Гроба с размытого кладбища
Плывут по улицам!
Зрит божий гнев и казни ждет.
Увы! всё гибнет: кров и пища!
Где будет взять?
В тот грозный год
Покойный царь еще Россией
Со славой правил. На балкон,
Печален, смутен, вышел он
И молвил: «С божией стихией
Царям не совладеть». Он сел
И в думе скорбными очами
На злое бедствие глядел.
Стояли стогны озерами,
И в них широкими реками
Вливались улицы. Дворец
Казался островом печальным.
Царь молвил — из конца в конец,
По ближним улицам и дальным
В опасный путь средь бурных вод
Его пустились генералы
Спасать и страхом обуялый
И дома тонущий народ.

Тогда, на площади Петровой,
Где дом в углу вознесся новый,
Где над возвышенным крыльцом
С подъятой лапой, как живые,
Стоят два льва сторожевые,
На звере мраморном верхом,
Без шляпы, руки сжав крестом,
Сидел недвижный, страшно бледный
Евгений. Он страшился, бедный,
Не за себя. Он не слыхал,
Как подымался жадный вал,
Ему подошвы подмывая,
Как дождь ему в лицо хлестал,
Как ветер, буйно завывая,
С него и шляпу вдруг сорвал.
Его отчаянные взоры
На край один наведены
Недвижно были. Словно горы,
Из возмущенной глубины
Вставали волны там и злились,
Там буря выла, там носились
Обломки… Боже, боже! там —
Увы! близехонько к волнам,
Почти у самого залива —
Забор некрашеный, да ива
И ветхий домик: там оне,
Вдова и дочь, его Параша,
Его мечта… Или во сне
Он это видит? иль вся наша
И жизнь ничто, как сон пустой,
Насмешка неба над землей?

И он, как будто околдован,
Как будто к мрамору прикован,
Сойти не может! Вкруг него
Вода и больше ничего!
И, обращен к нему спиною,
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.


Но вот, насытясь разрушеньем
И наглым буйством утомясь,
Нева обратно повлеклась,
Своим любуясь возмущеньем
И покидая с небреженьем
Свою добычу. Так злодей,
С свирепой шайкою своей
В село ворвавшись, ломит, режет,
Крушит и грабит; вопли, скрежет,
Насилье, брань, тревога, вой!..
И, грабежом отягощенны,
Боясь погони, утомленны,
Спешат разбойники домой,
Добычу на пути роняя.

Вода сбыла, и мостовая
Открылась, и Евгений мой
Спешит, душою замирая,
В надежде, страхе и тоске
К едва смирившейся реке.
Но, торжеством победы полны,
Еще кипели злобно волны,
Как бы под ними тлел огонь,
Еще их пена покрывала,
И тяжело Нева дышала,
Как с битвы прибежавший конь.
Евгений смотрит: видит лодку;
Он к ней бежит как на находку;
Он перевозчика зовет —
И перевозчик беззаботный
Его за гривенник охотно
Чрез волны страшные везет.

И долго с бурными волнами
Боролся опытный гребец,
И скрыться вглубь меж их рядами
Всечасно с дерзкими пловцами
Готов был челн — и наконец
Достиг он берега.
Знакомой улицей бежит
В места знакомые. Глядит,
Узнать не может. Вид ужасный!
Всё перед ним завалено;
Что сброшено, что снесено;
Скривились домики, другие
Совсем обрушились, иные
Волнами сдвинуты; кругом,
Как будто в поле боевом,
Тела валяются. Евгений
Стремглав, не помня ничего,
Изнемогая от мучений,
Бежит туда, где ждет его
Судьба с неведомым известьем,
Как с запечатанным письмом.
И вот бежит уж он предместьем,
И вот залив, и близок дом…
Что ж это?..
Он остановился.
Пошел назад и воротился.
Глядит… идет… еще глядит.
Вот место, где их дом стоит;
Вот ива. Были здесь вороты —
Снесло их, видно. Где же дом?
И, полон сумрачной заботы,
Все ходит, ходит он кругом,
Толкует громко сам с собою —
И вдруг, ударя в лоб рукою,
Ночная мгла
На город трепетный сошла;
Но долго жители не спали
И меж собою толковали
О дне минувшем.
Утра луч
Из-за усталых, бледных туч
Блеснул над тихою столицей
И не нашел уже следов
Беды вчерашней; багряницей
Уже прикрыто было зло.
В порядок прежний всё вошло.
Уже по улицам свободным
С своим бесчувствием холодным
Ходил народ. Чиновный люд,
Покинув свой ночной приют,
На службу шел. Торгаш отважный,
Не унывая, открывал
Невой ограбленный подвал,
Сбираясь свой убыток важный
На ближнем выместить. С дворов
Свозили лодки.
Граф Хвостов,
Поэт, любимый небесами,
Уж пел бессмертными стихами
Несчастье невских берегов.

Но бедный, бедный мой Евгений …
Увы! его смятенный ум
Против ужасных потрясений
Не устоял. Мятежный шум
Невы и ветров раздавался
В его ушах. Ужасных дум
Безмолвно полон, он скитался.
Его терзал какой-то сон.
Прошла неделя, месяц — он
К себе домой не возвращался.
Его пустынный уголок
Отдал внаймы, как вышел срок,
Хозяин бедному поэту.
Евгений за своим добром
Не приходил. Он скоро свету
Стал чужд. Весь день бродил пешком,
А спал на пристани; питался
В окошко поданным куском.
Одежда ветхая на нем
Рвалась и тлела. Злые дети
Бросали камни вслед ему.
Нередко кучерские плети
Его стегали, потому
Что он не разбирал дороги
Уж никогда; казалось — он
Не примечал. Он оглушен
Был шумом внутренней тревоги.
И так он свой несчастный век
Влачил, ни зверь ни человек,
Ни то ни сё, ни житель света,
Ни призрак мертвый…
Раз он спал
У невской пристани. Дни лета
Клонились к осени. Дышал
Ненастный ветер. Мрачный вал
Плескал на пристань, ропща пени
И бьясь об гладкие ступени,
Как челобитчик у дверей
Ему не внемлющих судей.
Бедняк проснулся. Мрачно было:
Дождь капал, ветер выл уныло,
И с ним вдали, во тьме ночной
Перекликался часовой…
Вскочил Евгений; вспомнил живо
Он прошлый ужас; торопливо
Он встал; пошел бродить, и вдруг
Остановился — и вокруг
Тихонько стал водить очами
С боязнью дикой на лице.
Он очутился под столбами
Большого дома. На крыльце

С подъятой лапой, как живые,
Стояли львы сторожевые,
И прямо в темной вышине
Над огражденною скалою
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне.

Евгений вздрогнул. Прояснились
В нем страшно мысли. Он узнал
И место, где потоп играл,
Где волны хищные толпились,
Бунтуя злобно вкруг него,
И львов, и площадь, и того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Под морем город основался…
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?5

Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел
И взоры дикие навел
На лик державца полумира.
Стеснилась грудь его. Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный! —
Шепнул он, злобно задрожав, —
Ужо тебе!..» И вдруг стремглав
Бежать пустился. Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось…
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой —
Как будто грома грохотанье —
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне;
И во всю ночь безумец бедный,
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.

И с той поры, когда случалось
Идти той площадью ему,
В его лице изображалось
Смятенье. К сердцу своему
Он прижимал поспешно руку,
Как бы его смиряя муку,
Картуз изношенный сымал,
Смущенных глаз не подымал
И шел сторонкой.
Остров малый
На взморье виден. Иногда
Причалит с неводом туда
Рыбак на ловле запоздалый
И бедный ужин свой варит,
Или чиновник посетит,
Гуляя в лодке в воскресенье,
Пустынный остров. Не взросло
Там ни былинки. Наводненье
Туда, играя, занесло
Домишко ветхой. Над водою
Остался он как черный куст.
Его прошедшею весною
Свезли на барке. Был он пуст
И весь разрушен. У порога
Нашли безумца моего,
И тут же хладный труп его
Похоронили ради бога.

One thought on “The Bronze Horseman (Медный Всадник), Alexander Pushkin

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in: Logo

You are commenting using your account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )


Connecting to %s