Requiem (Реквием), Anna Akhmatova

Anna-Akhmatova req

This is indisputably Akhmatova’s most famous – and perhaps greatest – poem. I’ve never found a metrical translation – what follows is an attempt. Capturing the dignity and sorrow of the original is far from easy…

Foreign skies were not my fate surrounding,
Shelter found I not ’neath alien wings –
I embraced my people’s pain abounding
Here, where they endured its bitter stings.


In place of a preface

In those dreadful years of the Yezhov terror I spent seventeen months in Leningrad’s prison queues. On one occasion someone “recognised” me. A woman standing behind me, who of course had never heard of me, awoke from the stupor we all shared and murmured in my ear (for we all spoke in whispers there):
“So can you describe this?”
And I said:
“I can.”
And as I answered, something resembling a smile slipped briefly across what had once been her face.

1st April 1957, Leningrad.


This is grief that turns the hills to furrows,
Mighty river ceases in mid-flow,
But the sturdy prison gate view narrows,
And behind it wind the convict burrows
Theatre of deadly woe.
Fresh, the wind may blow in people’s faces,
Others wallow in the sunset’s blaze –
We, however, cannot see such places,
Only hearing hateful keys and paces
As the heavy-booted soldier strays.
Like the early mass attenders leaving,
Wandering through the feral city, when
There we met the lifeless and the grieving
Where the sun was low and mists were weaving,
Song of hope was all too distant then.
Verdict comes… At once the tears are gushing,
And she finds herself quite on her own
As if mortal pain from heart were rushing,
Near spread-eagled ’neath a horrid crushing,
Yet she’s reeling on her feet alone…
What’s befallen them, my friends unwilling,
Of those two so frenzied years gone by?
What could save them from Siberian chilling,
Are the turns of moon for them as thrilling?
Them I send my final sad goodbye.

March 1940


Dead ones only to simper were able
With composure appeared they content.
Like appendage unwanted, unstable,
Near its prisons sad Leningrad leant.
Driven out of their minds by the anguish,
Those already condemned as they went,
Briefly melodies’ farewell did languish
As the whistles of trains the air rent,
Over all of us dread stars were trailing,
Guiltless Russia was under the heels –
Suffering bloodied jackbooted assailing,
Falling under police-wagon’s wheels.


Early morning was when you were taken,
Like a mourner I trailed in your wake,
In the dark cried the children forsaken,
Candle’s wax at the shrine formed a lake.
Cold, the icon to lips you were pressing,
Deathly sweat on your brow… “Don’t forget!”
Kremlin towers then I’ll be addressing
Keening howls like a wife of Strelets.

[November] 1935, Moscow


Quiet flows the quiet Don,
House is bathed in moonlight wan.

Enters he with cap askew,
Crescent’s shadow meets his view.

Woman here’s with sickness prone,
Woman here is all alone.

Husband’s dead, in prison son,
Let a prayer for me be spun.



This isn’t me – it isn’t. No. Enduring it’s another.
I never could have borne such sorrow’s affliction,
So throw the inky covers over,
Get the lanterns out, for now’s the



How I wish they had told you, mocking girl,
Favoured one and everyone’s friend,
Giddy sinner of Tsarskoye Selo,
That your life like this you would spend –
That behind three hundred in line you’d stand
Clutching parcel under the “Cross”,*
That your boiling tears on the ice would land
Burning through the wintery dross,
That the prison poplar there would not sway –
Not a sound – nor multitudes there
would arrive guiltless soon at their last day.


  • Akhmatova is deliberately referring here to the fact that the prison was known as “The Crosses” because of its cruciform shape. The metre here did not allow the plural to be used. RM


For seventeen long months I’ve cried,
I’ve begged for your return,
At hangman’s feet I’ve lost my pride,
My son, my horror’s churn.
Confusion’s never-ending here,
I cannot tell apart
The animals from people. We’re
Awaiting shooting’s start.
There only dusty blooms in stacks
The clink of censer, and the tracks
That aimless nowhere trend.
And looming star’s abnormal size
Is burning with its rays my eyes,
And threatens speedy end.



Weeks went by – the weeks were dashing,
I don’t understand events.
As my son, to prison sent,
Gazed upon you white nights flashing,
Now again they look at you
With their hawk eyes stinging madly
Strung up on your cross so sadly
Death the topic they pursue.

Spring 1939



Heavy fell the stony word upon me,
On my heaving breast, still nurturing hope.
Never mind – you see I was quite ready,
I will find a way to cope.
Trials come with such a situation:
Memories must be purged from addled brain,
Soul must harden ’gainst all tribulation,
And I have to learn to live again.
Now approaches summer’s long vacation,
Outside window foliage gently sways.
Long ago of this I’d intimation –
Empty house and brilliant sunlit days.

[22nd June] 1939, the House on the Fontanka



In spite of everything you’ll come – so why not now?
I’m waiting for you – it’s not easy.
I’ve switched the light off, left the door ajar – that’s how
Will come my boy so true and lovely.
Decide what form you’ll take, come under any guise,
Like poisoned arrow pierce the entrance
Or sneak in roughly like a bandit after prize,
Or like infection’s misty essence.
Or just devise for me a fairy tale,
A childish story, sweet and charming,
That’s where police take others’ children off to jail
And blanching janitors find them alarming.
It’s all the same to me now. Surges Yenisei,
The Pole Star in the sky is shining.
And blue, the glitter of enraptured eye
Is veiling final horror’s lining.

19th August 1939, the House on the Fontanka


Already madness with its wing
Has half consumed my soul with dally,
I drink its wine of fiery sting
Invited am to its black valley.

And I have understood that it
Will force from abject me subjection,
I listen to my sobbing fit
As to another’s crazed dejection.

And nothing will it let me take
For journey into sad confusion.
No matter what requests I make,
Entreaties bring me but delusion.

I cannot take son’s awful eyes –
Made dull and stony by pain’s power,
Nor day when tempest filled the skies,
Nor prison visit’s farewell hour.

The lovely coolness of his hands,
Nor lime trees’ shady agitation,
Nor airborne light and distant sounds –
The final words of consolation.

4th May 1949, the House on the Fontanka



Do not weep for me, Mother,
lying in the grave.

Angelic choir sang royal hour’s glory,
And heavens melted in the fiery leap.
He cried to Father: “Why did You forsake Me!”
But to His Mother: “Do not for Me weep!”


Weeping, the Magdalene was straining,
And the one he loved froze like a stone,
But where stood his Mother, dumb remaining,
Not a single glance at her was thrown.

1940, the House on the Fontanka



So now I know how faces start to crumble,
How terror from beneath the eyelids peeps,
How cuneiform’s sharp strokes begin to chisel,
How suffering cuts the cheeks of one who weeps,
How curly hair, that once was black and ashen,
All of a sudden turns to silver grey,
How fades the smile on lips bereft of passion,
How trembles fear in laughter dry, not gay.
Not only for myself I utter prayer,
For all who with me stood, their sad watch keeping,
Who bitter cold and summer heat did share,
Beneath unseeing red partition weeping.


The hour of remembrance has come round again.
I see you and hear you and feel you with pain.

The one whom the window just couldn’t beguile,
The one who won’t trample beloved earth’s mile,

The one who with shake of her beautiful head:
“The gate of this prison’s become home,” she said.

I’d like to record all the names in a book,
They’ve taken the list, there is nowhere to look.

I’ve woven a shroud that will cover them all
From words of the wretched ones heard at this wall.

Wherever I am I’ll remember them yet,
Whatever new pain, I just cannot forget,

And if they’re successful in sealing my lips –
The lips from which millions’ and millions’ cry trips –

Let this be the thing that the bastards reminds
As yearly the day of my leaving unwinds.

If Russia decides – an unlikely event –
To put up a statue as my monument,

I’ll grant my permission for project’s design
As long as this stricture they all underline:

The seafront’s no longer the place it should be –
I’ve severed connections, from sea I’m now free –

And nor in Tsar’s garden at stump where we met,
Where desolate shadow’s awaiting me yet,

But here, where three hundred long hours I stayed
Where no one would open the latch as I prayed.

For I am afraid that when comes blissful death
Police-wagon’s rumble will cease with last breath,

That then I’ll forget how the hateful door slammed –
That like a wild beast did I cry with the damned.

And let from bronze motionless eyelids then flow
In place of my teardrops the fresh melting snow,

And coo let the dove of the jail from afar,
And ships pass by silent along the Neva.

Around 10th March 1940, the House on the Fontanka


Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл,-
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.


Вместо предисловия

В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то “опознал” меня. Тогда стоящая за мной женщина, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
– А это вы можете описать?
И я сказала:
– Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.

1 апреля 1957, Ленинград


Перед этим горем гнутся горы,
Не течет великая река,
Но крепки тюремные затворы,
А за ними “каторжные норы”
И смертельная тоска.
Для кого-то веет ветер свежий,
Для кого-то нежится закат –
Мы не знаем, мы повсюду те же,
Слышим лишь ключей постылый скрежет
Да шаги тяжелые солдат.
Подымались как к обедне ранней,
По столице одичалой шли,
Там встречались, мертвых бездыханней,
Солнце ниже, и Нева туманней,
А надежда все поет вдали.
Приговор… И сразу слезы хлынут,
Ото всех уже отделена,
Словно с болью жизнь из сердца вынут,
Словно грубо навзничь опрокинут,
Но идет… Шатается… Одна…
Где теперь невольные подруги
Двух моих осатанелых лет?
Что им чудится в сибирской вьюге,
Что мерещится им в лунном круге?
Им я шлю прощальный свой привет.


Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском качался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.


Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла.
На губах твоих холод иконки,
Смертный пот на челе… Не забыть!
Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть.

[Ноябрь] 1935, Москва


Тихо льется тихий Дон,
Желтый месяц входит в дом.

Входит в шапке набекрень,
Видит желтый месяц тень.

Эта женщина больна,
Эта женщина одна.

Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.



Нет, это не я, это кто-то другой страдает.
Я бы так не могла, а то, что случилось,
Пусть черные сукна покроют,
И пусть унесут фонари…



Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей –
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять
И своею слезою горячею
Новогодний лед прожигать.
Там тюремный тополь качается,
И ни звука – а сколько там
Неповинных жизней кончается…



Семнадцать месяцев кричу,
Зову тебя домой,
Кидалась в ноги палачу,
Ты сын и ужас мой.
Все перепуталось навек,
И мне не разобрать
Теперь, кто зверь, кто человек,
И долго ль казни ждать.
И только пыльные цветы,
И звон кадильный, и следы
Куда-то в никуда.
И прямо мне в глаза глядит
И скорой гибелью грозит
Огромная звезда.



Легкие летят недели,
Что случилось, не пойму.
Как тебе, сынок, в тюрьму
Ночи белые глядели,
Как они опять глядят
Ястребиным жарким оком,
О твоем кресте высоком
И о смерти говорят.

Весна 1939



И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.
У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.
А не то… Горячий шелест лета,
Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.

[22 июня] 1939, Фонтанный Дом



Ты все равно придешь – зачем же не теперь?
Я жду тебя – мне очень трудно.
Я потушила свет и отворила дверь
Тебе, такой простой и чудной.
Прими для этого какой угодно вид,
Ворвись отравленным снарядом
Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,
Иль отрави тифозным чадом.
Иль сказочкой, придуманной тобой
И всем до тошноты знакомой,-
Чтоб я увидела верх шапки голубой
И бледного от страха управдома.
Мне все равно теперь. Клубится Енисей,
Звезда Полярная сияет.
И синий блеск возлюбленных очей
Последний ужас застилает.

19 августа 1939, Фонтанный Дом


Уже безумие крылом
Души накрыло половину,
И поит огненным вином
И манит в черную долину.

И поняла я, что ему
Должна я уступить победу,
Прислушиваясь к своему
Уже как бы чужому бреду.

И не позволит ничего
Оно мне унести с собою
(Как ни упрашивай его
И как ни докучай мольбою):

Ни сына страшные глаза –
Окаменелое страданье,
Ни день, когда пришла гроза,
Ни час тюремного свиданья,

Ни милую прохладу рук,
Ни лип взволнованные тени,
Ни отдаленный легкий звук –
Слова последних утешений.

4 мая 1940, Фонтанный Дом



Не рыдай Мене, Мати,
во гробе зрящия.

Хор ангелов великий час восславил,
И небеса расплавились в огне.
Отцу сказал: “Почто Меня оставил!”
А матери: “О, не рыдай Мене…”


Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.

1940, Фонтанный Дом



Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.
И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мною,
И в лютый холод, и в июльский зной
Под красною ослепшею стеною.


Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас:

И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что красивой тряхнув головой,
Сказала: “Сюда прихожу, как домой”.

Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.

Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.

О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,

И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,

Пусть так же они поминают меня
В канун моего поминального дня.

А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем – не ставить его

Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,

Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.

И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы, струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Около 10 марта 1940, Фонтанный Дом

Translation by Rupert Moreton

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in: Logo

You are commenting using your account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )


Connecting to %s