On the Death of Lermontov (На смерть Лермонтова), Nikolai Ogarev

 

NP_Ogarev_and_AI_Herzen_1861
Ogarev (left) with Herzen, 1861

Nikolai Platonovich Ogarev (1813-1877) was a friend of Alexander Herzen. When he was 14 he and Herzen swore an oath on the Sparrow Hills in Moscow to work together for the liberation of Russia. In 1856 he joined Herzen in exile in London, where they edited Kolokol (“The Bell”), a newspaper they smuggled into Russia. For some years Herzen conducted an affair with Ogarev’s wife, while they were all living under the same roof. Later Ogarev took up with Mary, a local prostitute, and he ended his days with her in Greenwich – where nearly 200 years earlier the young Peter the Great had caused havoc during the Grand Embassy.

Ogarev wrote this poem in 1841, on hearing the news of the death of Mikhail Lermontov in a duel.

Another duel! And poet slain,
With bullet in his chest was taken.
His mouth was sealed and ceased his strain
And all was silent and forsaken!
There friendly greetings were in vain,
This grief and hate and pain did waken,
And love – the things his soul did prize…
Where now his soul in sad demise?

I’ll not begin to worry now
About such sad eternal matters;
For long ago I head did bow
And long ago did grave doubt’s batters
Afflict my heart with wounded slough –
A slough I stifled – but it flatters,
Deception won’t cold reason fool
And faith and confidence must cool.

And I’ll be seized by secret fear
When on that distant country gazing
I see his eyes, once full of fire,
In farewell moment coldly glazing,
And how, with head inclined, career
Of poet froze as gun was blazing,
How mournful smile played on his lip
As he to final sleep did slip.

Before him on the soulless dust
A worthless idiot, pistol bearing,
Unwounded stood, as stand he must
Before the poet, quite uncaring,
No secret guilt left him nonplussed,
And glad perhaps he’d for his daring
Betimes take praise from people who
Admired his hand and eye so true.

And now above the corpse the sun
Was shining and the steppe was lying
Around it all in wordless stun,
And on horizon there were sighing
The sapphire hills as if to shun
In tranquil stance the poet’s dying,
As if his life upon this earth
To them was really nothing worth.

But, oh, his life was truly grand,
And full of good and mighty feeling
Ablaze with heartfelt passion and
Replete with drama and with healing;
As if it all, at its command,
Divulged its meaning, not concealing
From poet’s sharp attentive ear,
Who set all down that he did hear.

But through the sweep of hero’s life
He cast his eye so sad and mournful
Upon it all – and in its strife,
And oft himself, with verdict scornful
He plunged his verses’ bilious knife
With exhalations fierce and awful…
And if he loved, or if he craved
Or if he loathed – he suffering braved,

Declared “O fate, be thou my judge!
Why must our bards take sore affliction
By single painful lasting drudge?
O Providence, thou my conviction!
The centuries pass in weary trudge
With little sense or contradiction
And are not providence and fate
But empty sounds and senseless prate?”

Yet how he’d wallow in his bliss!
For in the poet’s soul was churning
A pledge of shining joy and this
Was mixed with amity and burning
Poetic rapture and the kiss
Of light-filled heaven’s vision’s yearning,
Of world where love still hadn’t ceased,
Of life’s expanse and endless feast…

O my poor brother, as death’s chill
Descends upon the hand I’m holding,
Oh may your rest be calm and still.
And as unending sleep’s enfolding
You will not hear words’ painful spill,
Nor will the sound of their unfolding
Awaken you from cold death’s plan…
For deaf you have become, O man!

And when above the steppe hangs haze,
My mournful weeping’s dissipation,
The cold stone dries in morning’s rays…
And when to soul comes liberation
To shadowland descends my blaze
And tearful cries greet my cessation,
As lost to me will be their sound…
So silent sleep, friend, in the ground.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Еще дуэль! Еще поэт
С свинцом в груди сошел с ристанья.
Уста сомкнулись, песен нет,
Все смолкло… Страшное молчанье!
Тут тщетен дружеский привет…
Все смолкло — грусть, вражда, страданье,
Любовь,— все, чем душа жила…
И где душа? куда ушла?

Но я тревожить в этот миг
Вопроса вечного не стану;
Давно я головой поник,
Давно пробило в сердце рану
Сомненье тяжкое,— и крик
В груди таится… Но обману
Жить не дает холодный ум,
И веры нет, и взор угрюм.

И тайный страх берет меня,
Когда в стране я вижу дальной,
Как очи, полные огня,
Закрылись тихо в миг прощальный,
Как пал он, голову склоня,
И грустно замер стих печальный
С улыбкой скорбной на устах,
И он лежал, бездушный прах.

Бездушней праха перед ним
Глупец ничтожный с пистолетом
Стоял здоров и невредим,
Не содрогаясь пред поэтом,
Укором тайным не томим,
И, может, рад был, что пред светом
Хвалиться станет он подчас,
Что верны так рука и глаз.

А между тем над мертвецом
Сияло небо, и лежала
Степь безглагольная кругом,
И в отдалении дремала
Цепь синих гор — и все в таком
Успокоенье пребывало,
Как будто б миру жизнь его
Не составляла ничего.

А жизнь его была пышна,
Была роскошных впечатлений,
Огня душевного полна,
Полна покоя и волнений;
Все, все изведала она,
Значенье всех ее мгновений
Он слухом трепетным внимал
И в звонкий стих переливал.

Но, века своего герой,
Вокруг себя печальным взором
Смотрел он часто — и порой
Себя и век клеймил укором,
И желчный стих, дыша враждой,
Звучал нещадным приговором…
Любил ли он, или желал,
Иль ненавидел — он страдал,

Сюда, судьба! ко мне на суд!
Зачем всю жизнь одно мученье
Поэты тягостно несут?
Ко мне на суд — о провиденье!
Века в страданиях идут,
Или без всякого значенья
И провиденье и судьба —
Пустые звуки и слова?

А как бы он широко мог
Блаженствовать! В душе поэта
Был счастья светлого залог:
И жар сердечного привета,
И поэтический восторг,
И рай видений, полных света,
Любовью полный взгляд на мир,
Раздолье жизни, вечный пир…

Мой бедный брат! дай руку мне,
Оледенелую дай руку
И спи в могильной тишине.
Ни мой привет, ни сердца муку
Ты не услышишь в вечном сне,
И слов моих печальных звуку
Не разбудить тебя вовек…
Ты глух стал, мертвый человек!

Развеется среди степей
Мой плач надгробный над тобою,
И высохнет слеза очей
На камне хладном… И порою,
Когда сойду я в мир теней,
Раздастся плач и надо мною,
И будет он безвестен мне…
Спи, мой товарищ, в тишине!

Translation by Rupert Moreton

 

One thought on “On the Death of Lermontov (На смерть Лермонтова), Nikolai Ogarev

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s