Nadezhda Mandelstam’s last letter to Osip

nadexhda-and-osip

Nadezhda wrote this as Osip Mandelstam was being transported to the Gulag. He died before he got there – he probably never read this.

***

Osya, dear one, distant friend! My sweetheart, there are no words for this letter you may never read. I am writing into nothingness. Perhaps you’ll come back and find me gone. Then this will be the final memento.

Osyusha – how childlike was our life together! What a joy it was! Our quarrels, our squabbles, our games and our love. And now I don’t even look at the sky. If I see a cloud, to whom can I show it?

Do you remember how we dragged whatever we’d found for our miserable feasts to wherever it was we’d pitched our tent? Do you remember how good the bread was when the miracle was granted and we ate it together? And last winter in Voronezh – the joyous poverty and the poetry… I remember coming back from the bath house having bought eggs or sausages or something. A cart with a load of hay was passing. It was still cold, and I was freezing in my jacket (and still we must freeze: I know you are cold now). That day I remember now. And I realise that that winter, those days, those trials – they were the best and final happiness that will come to us in this life.

Every thought is of you. Every tear and every smile is for you. I bless every day and hour of our bitter life together, my friend, my companion, my sweet blind guide…

Like blind puppies we nuzzled up to each other, and it was good. And how feverish your poor head was and how we burned up our days in our madness. What a joy it was – and we always knew that this was what happiness was.

Life is long. How long and difficult it is to die apart. For us who are inseparable – is this to be our fate? Are we not puppies, children? Are you not an angel? Did you deserve this? And it all goes on. I know nothing. But I know everything, and every day and every hour of your life are obvious and clear to me in my delirium.

You’ve come to me in a dream every night, and I’ve kept asking you what happened and you haven’t answered.

In the last dream… I was buying some food in the filthy buffet of a filthy hotel. There were some people with me who were complete strangers, and when I’d bought something I realised that I didn’t know where to bring what I’d got, because I didn’t know where you were.

When I woke, I said to Shura: “Osya has died.” I don’t know if you’re alive, but since that day I’ve lost all trace of you. I don’t know where you are. Can you hear me? Do you know how I love you? I could never tell you, and still I can’t. I can only say to you, to you … You are always with me, and I – wild and wicked, who never could quite cry – I weep, and weep, and weep.

Here I am – Nadya. Where are you? Farewell.

Nadya.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Ося, родной, далекий друг! Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство.

Может, ты вернешься, а меня уже не будет. Тогда это будет последняя память.

Осюша – наша детская с тобой жизнь – какое это было счастье. Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь. Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?

Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоем? И последняя зима в Воронеже. Наша счастливая нищета и стихи. Я помню, мы шли из бани, купив не то яйца, не то сосиски. Ехал воз с сеном. Было еще холодно, и я мерзла в своей куртке (так ли нам предстоит мерзнуть: я знаю, как тебе холодно). И я запомнила этот день: я ясно до боли поняла, что эта зима, эти дни, эти беды – это лучшее и последнее счастье, которое выпало на нашу долю.

Каждая мысль о тебе. Каждая слеза и каждая улыбка – тебе. Я благословляю каждый день и каждый час нашей горькой жизни, мой друг, мой спутник, мой милый слепой поводырь…

Мы как слепые щенята тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячешная голова и все безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье – и как мы всегда знали, что именно это счастье.

Жизнь долга. Как долго и трудно погибать одному – одной. Для нас ли неразлучных – эта участь? Мы ли – щенята, дети, – ты ли – ангел – ее заслужил? И дальше идет все. Я не знаю ничего. Но я знаю все, и каждый день твой и час, как в бреду, – мне очевиден и ясен.

Ты приходил ко мне каждую ночь во сне, и я все спрашивала, что случилось, и ты не отвечал.

Последний сон: я покупаю в грязном буфете грязной гостиницы какую-то еду. Со мной были какие-то совсем чужие люди, и, купив, я поняла, что не знаю, куда нести все это добро, потому что не знаю, где ты.

Проснувшись, сказала Шуре: Ося умер. Не знаю, жив ли ты, но с того дня я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня? Знаешь ли, как люблю? Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я – дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, – я плачу, я плачу, я плачу.

Это я – Надя. Где ты? Прощай.

Надя.

Translation by Rupert Moreton

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s