The Demon, Part I (Демон, Часть I), Mikhail Lermontov

The Demon, by Mikhail Vrubel, 1890 [Public domain or Public domain], via Wikimedia Commons
The Demon, by Mikhail Vrubel, 1890 [Public domain or Public domain], via Wikimedia Commons

Lermontov began his great epic poem when he was 15, but it was only published in 1842, after his death. It’s an exhilarating challenge for the translator – like Pushkin, Lermontov uses the iambic tetrameter; and like Pushkin, Lermontov delights in stretching ideas across several lines. He also flits from present tense to past tense and back, and briefly, in the words of the Demon in Tamara’s dream in chapter XV, shifts to a trochaic tetrameter.

The effect is relentless: no one can be in any doubt that fate will not be denied. A friend of a friend insists that anyone who doubts the reality of fate can only believe it if they read Lermontov.

And so onwards to Part II!

An Eastern Tale 


The exiled spirit, Demon banished,
Above the sinful earth once flew,
Remembered better days now vanished
Then crowded in his mind’s eye’s view;
Of days he’d spent in light’s own dwelling
When he had shone, a cherub chaste,
When spark of streaking comet’s swelling
Would greet him with its smile’s brief welling
As through the heavens it had raced,
When through the drifting mists eternal
He’d cast a greedy eye upon
The nomad’s train in wastes infernal
That by the starry void was drawn;
When faith a loving heart did spawn,
The happy firstborn of creation!
He’d no idea of sin’s damnation,
And serried ranks of barren time
Did not exact from conscience duty,
And now too weak was memory’s chime
To summon all that wondrous beauty.

And so the outcast wandered long
Through desert world that gave no shelter:
And century followed centuries’ throng
As minute follows minutes’ welter –
And all was marked by passion’s dearth.
And holding sway o’er worthless earth
In sowing sin he found no pleasure
And though he tried with all his skill
He found that no one had his measure
And evil was but tedious drill.

Above Caucasian lofty places
The one cast out of heaven flew:
Beneath him Kazbek’s diamond faces
There shone with endless frozen blue,
And far below, all light repelling,
Like crevice made for serpent’s dwelling
Darial a winding pattern drew,
And Terek, like a lion flinging
There frothing with its shaggy mane
Now roared – and beast and eagle winging
In azure height above the chain
Were listening as the water babbled.
And there the clouds in golden strands
From distant unknown southern lands
Were with him as he northwards travelled.
And rocky crags in looming crowd
Were deep in their mysterious dreaming,
And high above him to him bowed
And tracked the waves as they were gleaming;
And castle’s cliff-top towers perched
With menace drifting vapours scanning –
The days the guarding giants searched
As they Caucasian gates were manning!
And round it, wondrous vision wild
Was all God’s world – but scornful, smiled
The haughty spirit, eyes rejecting
Divine creation’s majesty –
His lofty brow no good reflecting,
No hint of gentle amity,

And there before him now was spreading
Another lively, lovely scene:
The Georgian valleys’ grandeur threading
Extended with its glorious mien;
This earth’s redoubt of fertile green!
The pillared-poplars, leaves a-shedding,
And sonorous flowing rivers’ sheen
Along the bed of coloured shingle,
And nightingales from rosebush keen
For unrequited tuneful jingle
Of tender-noted lover’s preen;
The plane trees’ verdant leafy bower,
With crown of ivy, dense deceit,
The caves, where in the scorching heat,
The timid deer from sun’s rays cower;
And lustre, life, and rustling leaves,
The hundred voices ear perceives,
And thousand flowers’ wafting power!
Voluptuous warmth of midday sun
And aromatic dewy stun
That always comes when night is falling,
And brilliant stars, like eyes, recalling
A glance from Georgian maiden won!
However, but for envy’s chilling,
There nature’s gleam did not excite
In barren exile’s breast nor spilling
Emotions new, nor increased might;
And all that he to see was fated
By turns the angel loathed or hated.

And there was lofty house and yard –
The silver-haired Gudal’s construction…
Its cost in work and tears’ production
Was borne by slaves both long and hard.
Since dawn the shadows’ bars have scarred
The slopes of nearby mountains shaded.
And in the rock some steps are graded;
They lead from perching corner tower
To riverbank, and down it, flitting,
Princess Tamara at this hour,
Her face concealed by white veil fitting,
Aragvi-bound with water jar.

And at the valleys, ever silent,
The clifftop house looked, far from gay;
But there’s a banquet on this day –
The wine is poured, shrieks zurna strident –
For Gudal’s found Tamara’s man,
To daughter’s wedding summoned clan.
And on the roof, with carpets covered,
The bride is sitting ’midst her friends;
With games and songs their leisure ends.
And where the setting sun has hovered
Behind the hills it now descends;
And as they clap with mad pulsation
They sing – and now her tambourine
The bride takes up in her elation.
She lifts her hand – behold the scene! –
Above her head – coquettish preen,
Like flighty bird it, sudden, rushes,
And seems to stop to cast a glance –
Her eyes now sparkle as they dance
Beneath her sultry shadowed lashes;
And beckon eyebrows of the bride
As suddenly she bends a little,
Along the rug with winsome glide
Her foot now wobbles like a skittle;
And now the lovely maiden smiles,
Replete her glance with childlike wiles,
But moonbeam on the condensation
Now shimmers with erratic beat,
And with her smiling’s animation
Nor life, nor youth can scarce compete.

I swear to you by midnight star,
By setting sun and by its rising,
That neither golden Persia’s tsar
Nor earthly king from near or far
Has ever kissed such eye surprising;
And nor has harem’s splashing jet
With dewy opalescent ferment,
Relieving summer’s blazing torment,
Connected with such beauteous set!
And earthly hand of no one ever
Has by caresses’ sweet endeavour
Unplaited tresses so divine;
And such a wondrous beauty’s never –
Since paradise from world did sever –
So bloomed where southern sun did shine.

And now her final dance gyrated.
Alas! at dawn sad fate awaited
Gudal’s fair daughter, now elated,
Of liberty, vivacious child,
Who would become a bonded vassal
To alien land and unknown castle,
By unfamiliar clan defiled.
And darkened oft by doubt’s inducement
Her face was delicate and light;
And every moment of her movement,
So slender, quite beyond improvement,
Was full of simple, sweet delight,
That should the Demon, in his passing,
Upon her lower then his gaze,
With thoughts of former brethren massing,
He might have sighed and changed his ways…

And Demon saw her… For a moment
Arose in him a strange excitement
That somehow caught him by surprise,
The desert of his silent conscience
Was filled with sound in blissful guise –
Again he stood before the monstrance
Where love, and good and grace are found!
And long did clasp his admiration
This lovely vision – and he found
The chain of former dreams’ elation,
As if a star beyond a star
Now rolled before him from afar.
Enchained by some unseen fixation,
A new distress in him was sown;
And now arose a new sensation
That spoke a language once his own.
A ghost was this regeneration?
The treacherous phrases of temptation
It seemed were absent from his mind…
Oblivion God had not assigned:
Amnesia met his deprecation!

Upon exhausted, loyal steed,
To wedding feast now came at speed
The bridegroom in his agitation.
He reached, now filled with love’s elation,
Aragvi’s scintillating banks.
Behind him trails in serried ranks
Weighed down with gifts that they are bringing
Behold! a camel caravan,
Their bells with doleful knell a-ringing,
On road as far as eye can scan.
Lo, this is Sinodal the ruler,
Before rich caravan he goes.
On belt his crafty weapon shows:
His dagger fashioned by a jeweller
In sunlight glinting – and his gun,
Its stock engraved and silver-spun.
And see, the playful wind is blowing
On sleeves of nobleman’s chukha.
It’s lace-lined as if made for shah –
His saddle bright with silken sewing;
His bridle with its tassels flowing;
Beneath him pants his gallant horse
Arrayed in gold upon its course.
Of Karabakh, this hot alumnus
Pricks up his ears in fearful numbness,
And snorting, squints from up on high
As leaping waters now draw nigh.
And dangerous is the road and narrow!
On left the cliffs soar to the sky,
From right comes river’s depth-thrown bellow.
It’s late, and snow on height’s dull yellow
Replaces sunset’s blush; and mist
Now spurs them on towards the tryst.

And by the road is chapel nested…
For years now here in God has rested
Some prince or other, now a saint,
Who lost his life to murderous feint.
And since then weary traveller’s broken
His course to battle or to feast,
And here a fervent prayer has spoken
For God’s protection from the beast;
To many brings this prayer salvation
From Muslim dagger’s penetration.
But dashing groom this custom scorns,
Ancestral ways are choked by thorns –
For by some crafty machination
His thoughts all night the Demon’s tried:
In dark in his imagination
Another’s kissed on lips his bride.
And now two shades appeared with clatter
Of rifle-fire – what was the matter?
And on his stirrups standing now,
His hat pulled down below his brow,
The valiant prince now waited, silent;
In hand he brandished Turkish gun
He cracked his whip, as from the sun
He swooped like eagle, firing, violent.
And wild cry and muted moan
Resounded through the plunging valley –
The battle ended, hero thrown:
And fearful Georgians did not dally!

And all was quiet; crowding round,
Their sometime riders dead on ground,
The camels, horror-struck were gazing;
And muffled came the doleful sound
Of dangling bells in dismal phrasing.
The gorgeous caravan was sacked;
Above those Christian bodies stacked
The bird of night was circles tracing!
For them no peaceful grave embracing
Beneath a consecrated yard,
For them was not their fathers’ guard;
Nor sisters’ nor their mothers’ keeping
Their vigil in their long veils sweeping,
In grieving pleading, sorely weeping,
Attending grave from far away!
But here with willing hand, however,
Above the rocks – a saint’s endeavour –
They will erect a cross one day;
In spring the tumbling ivy ever
Caressing it will coil around
Like fisher’s emerald net ensnaring;
And there from arduous road repairing
Will weary pilgrims oft be found
Where godly shadow strikes the ground…

As if to battle steed is dashing,
More swift than deer with snorts and crashing;
He comes to standstill with a wheeze,
And pricks his ears towards the breeze,
And paces, panting, nostrils flaring;
Then onwards, seemingly uncaring,
His spark-hooves’ clatter loud resounds,
His tousled mane behind him twisting,
Oblivious, he forwards pounds.
And yet his rider’s grim persisting!
Betimes with switch he feebly swings,
And crouching to steed’s mane he clings.
But he has lost control already,
His stirruped feet are now like lead,
And see! how now in broad stream steady
The blood beneath him oozes red.
O dashing steed, your lord you’ve carried
From battle’s clamour at all speed,
But still the Ossete isn’t parried,
His bullet’s struck – oh dreadful deed!

At Gudal’s there is grief and moaning,
In yard they crowd and news await:
Whose horse is this that, breathless, groaning,
Has fallen by the craggy gate?
Who is this lifeless rider stretching
With battle’s dread in fearful etching
In swarthy wrinkles of his brow?
His arms and dress – oh, fate romantic! –
Are bloody; clutching, final frantic,
To mane his hand is rigid now.
So ends long wait for her intended,
The vigil kept by anxious bride:
Enflamed by prince’s promise, splendid
That to their wedding feast he’d ride…
Alas! now never will her lover
With dashing horse new joys uncover!

Upon the carefree clan was dropped,
As if a bolt, God’s retribution!
And poor Tamara now was flopped
On bed in weeping destitution;
And, flowing, follows tear on tear,
Her breast is heaving, she is panting;
And now, above her, voice enchanting
The sad Tamara seems to hear:
“My child, don’t cry! in vain your crying!
No matter what, your tear’s applying
Can never be life-giving dew:
To lovely face its clouds supplying
Will only virgin cheeks burn too!
He’s far away, new heights addresses,
He doesn’t understand your pain;
The light of heaven now caresses,
Immortal sight it does detain;
He hears the melodies of heaven…
So what are life’s complacent dreams,
The tears and groans of wretched maiden,
For one whom paradise redeems?
The fate of puny, mortal creatures,
Believe me, angel of the earth,
Should never mar your lovely features –
Such grieving, dear, is nothing worth!

Now aloft in breezy ocean
Rudderless, without a sail,
Float through mist with gentle motion
Angel choirs that spin their tale;
’Midst the heavens’ fields so boundless
Pass through sky without a trace
Woolly flocks, replete, yet soundless,
Of shy clouds in drifting race.
Neither are they joy nor sorrow
Parting’s hour nor fond farewell;
Careless of what brings tomorrow,
On the past they do not dwell.
On the painful day of anguish
You’ll remember them alone;
So, abandon fate and languish
Careless like them, on your own.

As soon as veil of night’s alighted
On grim Caucasian mountain peaks,
As soon as world, by spell delighted,
Enchanted, now no longer speaks;
As soon as rocks are brushed by breezes,
Whose breath the faded grasses teases,
Discloses then a hiding lark
That joyful flutters in the dark;
And underneath the vine’s protection,
Drinks heaven’s dew in fond subjection
The lovely night flower as it blooms;
As soon as golden crescent looms,
From tops of mountains softly rises,
And with its crafty gaze surprises –
To you I shall begin to fly;
Until the morning star I’ll linger
And golden dreams brush with their finger
Your silken lashes as you sigh.”

Now distant was those words’ conclusion,
As died their echo’s waning sound.
And up she leapt and looked around…
In her arose a strange confusion –
Despair and fear, but also found
Was unknown ardour’s new illusion.
Emotions new her sense had drowned;
And at its chains her soul was tearing,
And flames were coursing through her veins –
And with them, wonderfully flaring,
She thought she heard his words’ refrains.
And welcome sleep before the morning
At last then closed her weary eyes;
But now to her came thought’s surprise
A dream of strange, prophetic warning.
A stranger’s misty, silent shape,
Agleam, and hanging like a drape,
Towards her pillows now was bending;
His gaze was one of love unending,
And yet a sadness seemed to stir,
As if this shadow pitied her.
No angel this of heaven’s places,
no guardian dear of godly graces:
no crown of rainbow’s rays unfurls
to decorate his winsome curls.
To hell was not this wraith’s adherence,
Nor had he wicked martyr’s might!
Like limpid evening his appearance:
Nor day, nor night – nor dark nor light!


Восточная повесть


Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним,
Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил;
Когда он верил и любил,
Счастливый первенец творенья!
Не знал ни злобы, ни сомненья,
И не грозил уму его
Веков бесплодных ряд унылый…
И много, много… и всего
Припомнить не имел он силы!

Давно отверженный блуждал
В пустыне мира без приюта:
Вослед за веком век бежал,
Как за минутою минута,
Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя землей,
Он сеял зло без наслажденья,
Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья —
И зло наскучило ему.

И над вершинами Кавказа
Изгнанник рая пролетал:
Под ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными сиял,
И, глубоко внизу чернея,
Как трещина, жилище змея,
Вился излучистый Дарьял,
И Терек, прыгая, как львица
С косматой гривой на хребте,
Ревел, — и горный зверь и птица,
Кружась в лазурной высоте,
Глаголу вод его внимали;
И золотые облака
Из южных стран, издалека
Его на север провожали;
И скалы тесною толпой,
Таинственной дремоты полны,
Над ним склонялись головой,
Следя мелькающие волны;
И башни замков на скалах
Смотрели грозно сквозь туманы —
У врат Кавказа на часах
Сторожевые великаны!
И дик и чуден был вокруг
Весь божий мир; но гордый дух
Презрительным окинул оком
Творенье бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего,

И перед ним иной картины
Красы живые расцвели:
Роскошной Грузии долины
Ковром раскинулись вдали;
Счастливый, пышный край земли!
Столпообразные раины,
Звонко-бегущие ручьи
По дну из камней разноцветных,
И кущи роз, где соловьи
Поют красавиц, безответных
На сладкий голос их любви;
Чинар развесистые сени,
Густым венчанные плющом,
Пещеры, где палящим днем
Таятся робкие олени;
И блеск, и жизнь, и шум листов,
Стозвучный говор голосов,
Дыханье тысячи растений!
И полдня сладострастный зной,
И ароматною росой
Всегда увлаженные ночи,
И звезды яркие, как очи,
Как взор грузинки молодой!..
Но, кроме зависти холодной,
Природы блеск не возбудил
В груди изгнанника бесплодной
Ни новых чувств, ни новых сил;
И все, что пред собой он видел,
Он презирал иль ненавидел.

Высокий дом, широкий двор
Седой Гудал себе построил…
Трудов и слез он много стоил
Рабам послушным с давних пор.
С утра на скат соседних гор
От стен его ложатся тени.
В скале нарублены ступени;
Они от башни угловой
Ведут к реке, по ним мелькая,
Покрыта белою чадрой,
Княжна Тамара молодая
К Арагве ходит за водой.

Всегда безмолвно на долины
Глядел с утеса мрачный дом;
Но пир большой сегодня в нем —
Звучит зурна, и льются вины —
Гудал сосватал дочь свою,
На пир он созвал всю семью.
На кровле, устланной коврами,
Сидит невеста меж подруг:
Средь игр и песен их досуг
Проходит. Дальними горами
Уж спрятан солнца полукруг;
В ладони мерно ударяя,
Они поют — и бубен свой
Берет невеста молодая.
И вот она, одной рукой
Кружа его над головой,
То вдруг помчится легче птицы,
То остановится, глядит —
И влажный взор ее блестит
Из-под завистливой ресницы;
То черной бровью поведет,
То вдруг наклонится немножко,
И по ковру скользит, плывет
Ее божественная ножка;
И улыбается она,
Веселья детского полна,
Но луч луны, по влаге зыбкой
Слегка играющий порой,
Едва ль сравнится с той улыбкой,
Как жизнь, как молодость, живой.

Клянусь полночною звездой,
Лучом заката и востока,
Властитель Персии златой
И ни единый царь земной
Не целовал такого ока;
Гарема брызжущий фонтан
Ни разу жаркою порою
Своей жемчужною росою
Не омывал подобный стан!
Еще ничья рука земная,
По милому челу блуждая,
Таких волос не расплела;
С тех пор как мир лишился рая,
Клянусь, красавица такая
Под солнцем юга не цвела.

В последний раз она плясала.
Увы! заутра ожидала
Ее, наследницу Гудала,
Свободы резвую дитя,
Судьба печальная рабыни,
Отчизна, чуждая поныне,
И незнакомая семья.
И часто тайное сомненье
Темнило светлые черты;
И были все ее движенья
Так стройны, полны выраженья,
Так полны милой простоты,
Что если б Демон, пролетая,
В то время на нее взглянул,
То, прежних братии вспоминая,
Он отвернулся б — и вздохнул…

И Демон видел… На мгновенье
Неизъяснимое волненье
В себе почувствовал он вдруг,
Немой души его пустыню
Наполнил благодатный звук —
И вновь постигнул он святыню
Любви, добра и красоты!
И долго сладостной картиной
Он любовался — и мечты
О прежнем счастье цепью длинной,
Как будто за звездой звезда,
Пред ним катилися тогда.
Прикованный незримой силой,
Он с новой грустью стал знаком;
В нем чувство вдруг заговорило
Родным когда-то языком.
То был ли признак возрожденья?
Он слов коварных искушенья
Найти в уме своем не мог…
Забыть? — забвенья не дал бог:
Да он и не взял бы забвенья!..

Измучив доброго коня,
На брачный пир к закату дня
Спешил жених нетерпеливый.
Арагвы светлой он счастливо
Достиг зеленых берегов.
Под тяжкой ношею даров
Едва, едва переступая,
За ним верблюдов длинный ряд
Дорогой тянется, мелькая:
Их колокольчики звенят.
Он сам, властитель Синодала,
Ведет богатый караван.
Ремнем затянут ловкий стан;
Оправа сабли и кинжала
Блестит на солнце; за спиной
Ружье с насечкой вырезной.
Играет ветер рукавами
Его чухи, — кругом она
Вся галуном обложена.
Цветными вышито шелками
Его седло; узда с кистями;
Под ним весь в мыле конь лихой
Бесценной масти, золотой.
Питомец резвый Карабаха
Прядет ушьми и, полный страха,
Храпя косится с крутизны
На пену скачущей волны.
Опасен, узок путь прибрежный!
Утесы с левой стороны,
Направо глубь реки мятежной.
Уж поздно. На вершине снежной
Румянец гаснет; встал туман…
Прибавил шагу караван.

И вот часовня на дороге…
Тут с давних лет почиет в боге
Какой-то князь, теперь святой,
Убитый мстительной рукой.
С тех пор на праздник иль на битву,
Куда бы путник ни спешил,
Всегда усердную молитву
Он у часовни приносил;
И та молитва сберегала
От мусульманского кинжала.
Но презрел удалой жених
Обычай прадедов своих.
Его коварною мечтою
Лукавый Демон возмущал:
Он в мыслях, под ночною тьмою,
Уста невесты целовал.
Вдруг впереди мелькнули двое,
И больше — выстрел! — что такое?..
Привстав на звонких 4 стременах,
Надвинув на брови папах, 5
Отважный князь не молвил слова;
В руке сверкнул турецкий ствол,
Нагайка щелк — и, как орел,
Он кинулся… и выстрел снова!
И дикий крик и стон глухой
Промчались в глубине долины —
Недолго продолжался бой:
Бежали робкие грузины!

Затихло все; теснясь толпой,
На трупы всадников порой
Верблюды с ужасом глядели;
И глухо в тишине степной
Их колокольчики звенели.
Разграблен пышный караван;
И над телами христиан
Чертит круги ночная птица!
Не ждет их мирная гробница
Под слоем монастырских плит,
Где прах отцов их был зарыт;
Не придут сестры с матерями,
Покрыты длинными чадрами,
С тоской, рыданьем и мольбами,
На гроб их из далеких мест!
Зато усердною рукою
Здесь у дороги, над скалою
На память водрузится крест;
И плющ, разросшийся весною,
Его, ласкаясь, обовьет
Своею сеткой изумрудной;
И, своротив с дороги трудной,
Не раз усталый пешеход
Под божьей тенью отдохнет…

Несется конь быстрее лани,
Храпит и рвется, будто к брани;
То вдруг осадит на скаку,
Прислушается к ветерку,
Широко ноздри раздувая;
То, разом в землю ударяя
Шипами звонкими копыт,
Взмахнув растрепанною гривой,
Вперед без памяти летит.
На нем есть всадник молчаливый!
Он бьется на седле порой,
Припав на гриву головой.
Уж он не правит поводами,
Задвинул ноги в стремена,
И кровь широкими струями
На чепраке его видна.
Скакун лихой, ты господина
Из боя вынес как стрела,
Но злая пуля осетина
Его во мраке догнала!

В семье Гудала плач и стоны,
Толпится на дворе народ:
Чей конь примчался запаленный
И пал на камни у ворот?
Кто этот всадник бездыханный?
Хранили след тревоги бранной
Морщины смуглого чела.
В крови оружие и платье;
В последнем бешеном пожатье
Рука на гриве замерла.
Недолго жениха младого,
Невеста, взор твой ожидал:
Сдержал он княжеское слово,
На брачный пир он прискакал…
Увы! но никогда уж снова
Не сядет на коня лихого!..

На беззаботную семью
Как гром слетела божья кара!
Упала на постель свою,
Рыдает бедная Тамара;
Слеза катится за слезой,
Грудь высоко и трудно дышит;
И вот она как будто слышит
Волшебный голос над собой:
«Не плачь, дитя! не плачь напрасно!
Твоя слеза на труп безгласный
Живой росой не упадет:
Она лишь взор туманит ясный,
Ланиты девственные жжет!
Он далеко, он не узнает,
Не оценит тоски твоей;
Небесный свет теперь ласкает
Бесплотный взор его очей;
Он слышит райские напевы…
Что жизни мелочные сны,
И стон и слезы бедной девы
Для гостя райской стороны?
Нет, жребий смертного творенья,
Поверь мне, ангел мой земной,
Не стоит одного мгновенья
Твоей печали дорогой!

На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавают в тумане
Хоры стройные светил;
Средь полей необозримых
В небе ходят без следа
Облаков неуловимых
Волокнистые стада.
Час разлуки, час свиданья —
Им ни радость, ни печаль;
Им в грядущем нет желанья
И прошедшего не жаль.
В день томительный несчастья
Ты об них лишь вспомяни;
Будь к земному без участья
И беспечна, как они!

Лишь только ночь своим покровом
Верхи Кавказа осенит,
Лишь только мир, волшебным словом
Завороженный, замолчит;
Лишь только ветер над скалою
Увядшей шевельнет травою,
И птичка, спрятанная в ней,
Порхнет во мраке веселей;
И под лозою виноградной,
Росу небес глотая жадно,
Цветок распустится ночной;
Лишь только месяц золотой
Из-за горы тихонько встанет
И на тебя украдкой взглянет, —
К тебе я стану прилетать;
Гостить я буду до денницы
И на шелковые ресницы
Сны золотые навевать…»

Слова умолкли в отдаленье,
Вослед за звуком умер звук.
Она, вскочив, глядит вокруг…
Невыразимое смятенье
В ее груди; печаль, испуг,
Восторга пыл — ничто в сравненье.
Все чувства в ней кипели вдруг;
Душа рвала свои оковы,
Огонь по жилам пробегал,
И этот голос чудно-новый,
Ей мнилось, все еще звучал.
И перед утром сон желанный
Глаза усталые смежил;
Но мысль ее он возмутил
Мечтой пророческой и странной.
Пришлец туманный и немой,
Красой блистая неземной,
К ее склонился изголовью;
И взор его с такой любовью,
Так грустно на нее смотрел,
Как будто он об ней жалел.
То не был ангел-небожитель,
Ее божественный хранитель:
Венец из радужных лучей
Не украшал его кудрей.
То не был ада дух ужасный,
Порочный мученик — о нет!
Он был похож на вечер ясный:
Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!..

Translation by Rupert Moreton

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in: Logo

You are commenting using your account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s