Change (Перемена), Boris Pasternak


A poem from 1956 – the year of the 20th Congress of the Communist Party of the Soviet Union, which saw the denunciation of Stalin. This may or may not be a key…

I once was drawn towards the poor –
And not with gaze of condescension,
For it was only really there
That life went on without pretension.

Although some noble clans I knew
And public of sophistication,
The parasitic I’d eschew,
Befriended those of wastrel’s station.

To waken friendship then I sought
With those I met from ranks of toiler,
For which I earned from them their thought
That I belonged amidst the squalor.

I didn’t need fine words to feel,
Was real, and earthy and quite certain –
A simple cellar was my deal,
An attic home without a curtain.

And I have rotted since that time,
Corruption of the age afflicted
Midst bourgeois-optimistic climb,
My grief by shame has been convicted.

I’ve long been faithless to all those
Whom I was bound to by trust’s duty
I’ve lost the human path I chose
With all who spurn such simple beauty.


Я льнул когда-то к беднякам
Не из возвышенного взгляда,
А потому, что только там
Шла жизнь без помпы и парада.

Хотя я с барством был знаком
И с публикою деликатной,
Я дармоедству был врагом
И другом голи перекатной.

И я старался дружбу свесть
С людьми из трудового званья,
За что и делали мне честь,
Меня считая тоже рванью.

Был осязателен без фраз,
Вещественен, телесен, весок
Уклад подвалов без прикрас
И чердаков без занавесок.

И я испортился с тех пор,
Как времени коснулась порча,
И горе возвели в позор,
Мещан и оптимистов корча.

Всем тем, кому я доверял,
Я с давних пор уже не верен.
Я человека потерял
С тех пор, как всеми он потерян.

Translation by Rupert Moreton

Hamlet (Гамлет), Boris Pasternak

This is one of Zhivago’s poems from Pasternak’s great novel. Zhivago lives through the Great War and the Revolution, torn between his love for Lara and his wife and children. The novel moves through successive tragedies and coincidences, all reflecting a fatalism born of Pasternak’s own experience. At the end of the novel Zhivago himself, having crossed life’s field and survived on numerous occasions, succumbs to a heart attack as he struggles to open a window on a crowded tram.

Rumble ceased, and then the scene I entered.
Leant against the door jamb, on the stage,
For me distant echo there portended
What would come to pass in this my age.

In the murky twilight were directed
Quite a thousand glasses’ stares. My plea:
Abba Father, see me here, dejected,
Let this bitter chalice pass from me.

Oh, indeed, I love your stubborn scheming
And I took this part, I must admit.
But another drama now is dreaming,
Time has come, indeed, to make me flit.

But this drama’s one of good conception,
How to miss its end I’m at a loss.
Lone, I drown in Pharisees’ deception.
Living life is not a field to cross.


Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Aвва Oтче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить – не поле перейти.

Translation by Rupert Moreton


Magdalene (Магдалина), Boris Pasternak


A poem from 1949. I took some liberties in places – probably unavoidably.

The night now falls, my demon’s here,
The reckoning for my past exacting.
Debauchery’s memories appear,
The lifeblood from my heart extracting,
Of how, seized by men’s whimsy’s steer,
I was propelled in mad distraction
And alleyways became my sphere.

But there is not much time left now,
And soon a deathly hush will settle.
But yet before they take their bow
In front of you my vital mettle
I’ll smash to bits at edge’s slough
Just like an alabaster vessel.

Oh, where on earth now would I be,
O blessed Saviour and my Teacher?
Awaited me eternity
When at the desk I took my fee,
From caller I’d enticed to me
When with my craft I snared the creature.

Explain to me what sin can mean,
And death, and hell, and flame of sulphur,
When there in front of all I keen –
As if from you I’ve sprouted, green –
I find that more and more I suffer.

O my Lord Jesus, when I press
Your feet to me when all is over,
Perhaps I may then learn to bless
Your cross’s beams in my caress
And clinging to your bloody mess
Prepare it for your tombstone’s cover.

Eve of festival finds people cleaning.
Now aside, away from teeming street
I anoint with oil – replete with meaning –
Pureness of your quite unsullied feet.

And your sandals somehow flee my fumbling,
For my vision’s clouded by my tears.
Like a shroud across my eyes are tumbling
Strands of straggling hair where salt adheres.

Feet I’ve pulled towards my dress’s border,
Jesus, with my teardrops they are drenched.
Wrapped them in a threaded beaded order,
Cleaved them to my heart as with a wrench.

Future now I see without restriction,
It’s as if you’ve brought it to a halt.
Now I have been given its prediction
With a sibyl’s foresight to a fault.

Temple’s curtain will be rent tomorrow,
In a frightened huddle we shall hide,
And perhaps you’ll spare me then some sorrow
As above the earth your feet are tied.

Horses’ hooves will then begin to thunder
As the soldiers start to march away.
And above, this cross will split asunder
Heaven with a whirlwind’s giddy play.

Then beneath your cross in sad prostration
Wailing, I will faint and bite my lips.
Arms you stretch in cross’s vindication
To the world as yet your blood it drips.

Who’s this for, this grace of such expansion,
Such an anguish, such a mighty deed?
Have they all a place in heaven’s mansion?
Do you for all nature’s creatures bleed?

Three-day vigil soon will reach its ending
And those days will cause me such despair
That, when’s finished intermission’s rending,
At the resurrection I’ll be there.


Чуть ночь, мой демон тут как тут,
За прошлое моя расплата.
Придут и сердце мне сосут
Воспоминания разврата,
Когда, раба мужских причуд,
Была я дурой бесноватой
И улицей был мой приют.

Осталось несколько минут,
И тишь наступит гробовая.
Но, раньше чем они пройдут,
Я жизнь свою, дойдя до края,
Как алавастровый сосуд,
Перед тобою разбиваю.

О, где бы я теперь была,
Учитель мой и мой Спаситель,
Когда б ночами у стола
Меня бы вечность не ждала,
Как новый, в сети ремесла
Мной завлеченный посетитель.

Но объясни, что значит грех,
И смерть, и ад, и пламень серный,
Когда я на глазах у всех
С тобой, как с деревом побег,
Срослась в своей тоске безмерной.

Когда твои стопы, Исус,
Оперши о свои колени,
Я, может, обнимать учусь
Креста четырехгранный брус
И, чувств лишаясь, к телу рвусь,
Тебя готовя к погребенью.

У людей пред праздником уборка.
В стороне от этой толчеи
Обмываю миром из ведерка
Я стопы пречистые твои.

Шарю и не нахожу сандалий.
Ничего не вижу из-за слез.
На глаза мне пеленой упали
Пряди распустившихся волос.

Ноги я твои в подол уперла,
Их слезами облила, Исус,
Ниткой бус их обмотала с горла,
В волосы зарыла, как в бурнус.

Будущее вижу так подробно,
Словно ты его остановил.
Я сейчас предсказывать способна
Вещим ясновиденьем сивилл.

Завтра упадет завеса в храме,
Мы в кружок собьемся в стороне,
И земля качнется под ногами,
Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя,
И начнется всадников разъезд.
Словно в бурю смерч, над головою
Будет к небу рваться этот крест.

Брошусь на землю у ног распятья,
Обомру и закушу уста.
Слишком многим руки для объятья
Ты раскинешь по концам креста.

Для кого на свете столько шири,
Столько муки и такая мощь?
Есть ли столько душ и жизней в мире?
Столько поселений, рек и рощ?

Но пройдут такие трое суток
И столкнут в такую пустоту,
Что за этот страшный промежуток
Я до воскресенья дорасту.

Translation by Rupert Moreton

March (Март), Boris Pasternak

Boris Pasternak digging a potato patch at his dacha in Peredelkino, near Moscow, in the summer of 1958. LIFE magazine.

From Doctor Zhivago. Hugely challenging to translate – I’m indebted to Dmitri Manin for his help with the last stanza.

Now the sun exhausts itself with burning,
Angry gorge is stupefied below.
Now the spring begins its fecund churning
Like the hefty milkmaid on the go.

Snow now shrivels, from anaemia sickens
Weakly in its twiggy veins’ green-blue.
In the cowshed, meanwhile, life’s smoke thickens
And the pitchfork’s teeth are glowing too.

Oh, these nights and days as lengthen latter!
When the drops in midday dribs begin,
From roof’s weakening icicles, and chatter
Of the sleepless brooks begins its din.

All’s flung open, cowshed and the stable.
Doves are pecking oats in snow’s melt’s glare
And, as such creative reek is able,
Smell of ordure scents the fresh spring air.


Солнце греет до седьмого пота,
И бушует, одурев, овраг.
Как у дюжей скотницы работа,
Дело у весны кипит в руках.

Чахнет снег и болен малокровьем
В веточках бессильно синих жил.
Но дымится жизнь в хлеву коровьем,
И здоровьем пышут зубья вил.

Эти ночи, эти дни и ночи!
Дробь капелей к середине дня,
Кровельных сосулек худосочье,
Ручейков бессонных болтовня!

Настежь всё, конюшня и коровник.
Голуби в снегу клюют овес,
И всего живитель и виновник –
Пахнет свежим воздухом навоз.

Translation by Rupert Moreton

The Nobel Prize (Нобелевская Премия), Boris Pasternak

Pasternak was awarded the Nobel Prize in 1958, but was forced to decline it. (An account of the episode can be found here.) He wrote this poem in 1959, a year before he died.

Lost, like beast incarcerated.
Somewhere – people, freedom, light;
Chase’s clamour – I’ve been baited,
I cannot escape my plight.

Murky forest, stagnant water,
And a log of fallen fir,
No escape, it doesn’t matter.
What’s predestined will occur.

Am I really so polluted,
Malefactor, killer too?
World out there with tears saluted
How my lovely land I drew.

Yet, as I approach my passing,
I believe the day is near,
When the heart of good surpasses
Rage and baseness – even here.


Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет, все равно.

Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.

Но и так, почти у гроба,
Верю я, придет пора –
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.

Translation by Rupert Moreton

Spring in the Forest (Весна в лесу), Boris Pasternak

The 20th Party Congress was held in February 1956, and this was written a little later the same year. In addressing the crimes of Stalin, the Congress had opened the way for poets to give public expression to themes that in the past would have sent them to the Gulag. (Here‘s a poem by the young Yevgeny Yevtushenko from the same year.) This poem is clearly not just about the spring. “Мусор” (garbage, trash) is also derogatory slang for a policeman – proof, if it were needed, that Pasternak has other fish to fry here.

Its final stand now takes the cold,
Its grip the coming thaw delays.
The spring is later than of old,
But unexpected are its days.

Since morning cockerel’s courted her,
The hassled hen can’t get away.
And southwards faces frowning fir
To lap the sun’s now warming ray.

Although it’s soared and baked for weeks,
The stubborn ice its grip retains,
As underfoot the pathway squeaks,
Its surface blackened crust still stains.

And in the forest spruce’s trash
Is whitewashed by the covering snow.
But now in places water’s splash
Reflects the sun in thawing glow.

And in the fluffy clouds the sky
Above the dirty vernal sludge
Is held by branches’ wrapping tie –
In growing heat it doesn’t budge.


Отчаянные холода
Задерживают таянье.
Весна позднее, чем всегда,
Но и зато нечаянней.

С утра амурится петух,
И нет прохода курице.
Лицом поворотясь на юг,
Сосна на солнце жмурится.

Хотя и парит и печет,
Еще недели целые
Дороги сковывает лед
Корою почернелою.

В лесу еловый мусор, хлам,
И снегом всё завалено.
Водою с солнцем пополам
Затоплены проталины.

И небо в тучах как в пуху
Над грязной вешней жижицей
Застряло в сучьях наверху
И от жары не движется.

Translation by Rupert Moreton

First Snow (Первый снег), Boris Pasternak


A poem from 1956. At the height of Khrushchev’s thaw, Pasternak is less than convinced.

Outside, the blizzard sets in deep
And all its polish coats.
The paper seller is asleep,
Her kiosk, drifting, floats.

Not once we’ve happened to observe
In our lives’ lengthy course,
The snowfall comes with shy reserve
To trick our eyes perforce.

Concealing unrepentantly –
Beneath his ice-white mane
How often from the outskirts he
Has brought us home again!

The snowflakes cover everything,
Congealed with snow’s his gaze –
This shadow, with a drunkard’s swing,
To yard gropes in a daze.

With hasty movement, he has come:
For probably, once more,
What sinful seems perhaps to some
He’s swept behind the door.


Снаружи вьюга мечется
И все заносит в лоск.
Засыпана газетчица
И заметен киоск.

На нашей долгой бытности
Казалось нам не раз,
Что снег идет из скрытности
И для отвода глаз.

Утайщик нераскаянный, –
Под белой бахромой
Как часто нас с окраины
Он разводил домой!

Все в белых хлопьях скроется,
Залепит снегом взор, –
На ощупь, как пропоица,
Проходит тень во двор.

Движения поспешные:
Наверное, опять
Кому-то что-то грешное
Приходится скрывать.

Translation by Rupert Moreton

The Ice Breaks (Ледоход), Boris Pasternak


Pasternak seems ambivalent about dawns…

As spring begins the loosening soil
Has yet to dream of tendrils’ reaching.
Earth’s bulging throat from snow recoils,
With black replaces shoreline’s bleaching.

And like a tick the dawn digs deep,
And from the marsh it pulls the darkness
With meaty piece. Meat-eater’s leap,
The brooding north in all its starkness.

Its gulp is stifled by the sun,
Its slick upon the moss is spreading –
Against the ice delivers stun,
Like salmon’s pink its body shredding.

For half a day the ice-melt drips,
But then the ground frost starts to crumble,
The ice floe thunders and now rips,
The debris spreads from stabbing rumble.

And there is nothing but the wheeze,
The dreary clang and cutlass-clatter,
The rasping clutch and shifting squeeze
As icy blocks collide and shatter.


Еще о всходах молодых
Весенний грунт мечтать не смеет.
Из снега выкатив кадык,
Он берегом речным чернеет.

Заря, как клещ, впилась в залив,
И с мясом только вырвешь вечер
Из топи. Как плотолюбив
Простор на севере зловещем!

Он солнцем давится заглот
И тащит эту ношу по мху.
Он шлепает ее об лед
И рвет, как розовую семгу.

Капель до половины дня,
Потом, морозом землю скомкав,
Гремит плавучих льдин резня
И поножовщина обломков.

И ни души. Один лишь хрип,
Тоскливый лязг и стук ножовый,
И сталкивающихся глыб
Скрежещущие пережевы.

Translation by Rupert Moreton

“The one who loves must bear his cross” (“Любить иных – тяжелый крест”), Boris Pasternak


Pasternak likes to tease with near-rhymes. Part of the challenge here is to try to reproduce them…

The one who loves must bear his cross,
But you are lovely, unaffected,
Your secret charm on me’s not lost –
With life’s elixir it’s injected.

In spring dream’s whisper can be heard,
With news and truth the day is rippled.
Your family to you sense transferred.
Your airy thoughts are selfless stippled.

It’s no great matter now to wake,
At dawn to shake off words so wasted
And live then for the present’s sake –
Life needn’t be so complicated.


Любить иных – тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен.

Весною слышен шорох снов
И шелест новостей и истин.
Ты из семьи таких основ.
Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

Легко проснуться и прозреть,
Словесный сор из сердца вытрясть
И жить, не засоряясь впредь,
Все это – не большая хитрость.

Translation by Rupert Moreton

On Early Trains (На ранних поездах), Boris Pasternak

Fresh forces going to the front, December 1941 By RIA Novosti archive, image #429 / Oleg Ignatovich / CC-BY-SA 3.0, CC BY-SA 3.0,
Fresh forces going to the front, December 1941
By RIA Novosti archive, image #429 / Oleg Ignatovich / CC-BY-SA 3.0, CC BY-SA 3.0,

After the Purges, the onset of war came as something of a relief to Soviet writers. There was new freedom, and people were able to embrace a cause. In “Natasha’s Dance” Orlando Figes writes of this time:

People were allowed and had to act in ways that would have been unthinkable before the war.They organised themselves for civilian defence. By necessity, they spoke to one another without thinking of the consequences. From this spontaneous activity a new sense of nationhood emerged. As Pasternak would later write, the war was ‘a period of vitality and in this sense an untrammelled, joyous restoration of the sense of community with everyone’. His own wartime verse was full of feeling for this community, as if the struggle had stripped away the state to reveal the core of Russia’s nationhood…’

Pasternak wrote this in March 1941, as the war with Germany was about to begin.

I’ve been near Moscow through this winter,
But through the frost, as snow falls down,
As I have had to, I have travelled
To do my business in the town.

I ventured forth one morning, early,
When there was no one on the street,
And through the dark and frigid forest
Resounded creak of treading feet.

And looming at me at the crossroads
The wasteland willows there arose.
Transcendent, constellations towered,
In January’s pit the shadows froze.

The mail train or the number forty,
As usual as I would arrive
Would trying be to overtake me,
But mine was at six twenty-five.

And suddenly the cunning wrinkles
Of light were gathered in a ball.
A searchlight strobed with mighty power
And viaduct was in its thrall.

Once in the fetid airless carriage
The weight of dread upon me pressed –
I grasped again that innate weakness
I’d had when sucking at the breast.

Through all the troubles we have been through,
The years of war and stricken straits,
I had in silence then discovered
How so unmatched were Russia’s traits.

And I was lost in adoration,
In awe I looked around me then.
For here sat crones and out-of-towners
And eager lads and working men.

Of servitude there wasn’t any
In those whom need had often floored
And all the news and lack of comfort
They took upon them like the Lord.

And in the carriage there they huddled,
As children and the young they read
And all, adopting various poses,
Impassioned on those words they fed.

And in the dark, now streaked with silver,
Was Moscow brave awaiting us
And, leaving dappled light behind, we
Emerged on street without a fuss.

Our future pressed against the railings
And as we left were senses doused
By floral scent of soapy lather
And gingerbread with honey soused.


Я под Москвою эту зиму,
Но в стужу, снег и буревал
Всегда, когда необходимо,
По делу в городе бывал.

Я выходил в такое время,
Когда на улице ни зги,
И рассыпал лесною темью
Свои скрипучие шаги.

Навстречу мне на переезде
Вставали ветлы пустыря.
Надмирно высились созвездья
В холодной яме января.

Обыкновенно у задворок
Меня старался перегнать
Почтовый или номер сорок,
А я шел на шесть двадцать пять.

Вдруг света хитрые морщины
Сбирались щупальцами в круг.
Прожектор несся всей махиной
На оглушенный виадук.

В горячей духоте вагона
Я отдавался целиком
Порыву слабости врожденной
И всосанному с молоком.

Сквозь прошлого перипетии
И годы войн и нищеты
Я молча узнавал России
Неповторимые черты.

Превозмогая обожанье,
Я наблюдал, боготворя.
Здесь были бабы, слобожане,
Учащиеся, слесаря.

В них не было следов холопства,
Которые кладет нужда,
И новости и неудобства
Они несли как господа.

Рассевшись кучей, как в повозке,
Во всем разнообразьи поз,
Читали дети и подростки,
Как заведенные, взасос.

Москва встречала нас во мраке,
Переходившем в серебро,
И, покидая свет двоякий,
Мы выходили из метро.

Потомство тискалось к перилам
И обдавало на ходу
Черемуховым свежим мылом
И пряниками на меду.

Translation by Rupert Moreton