A Declaration of Love (Объявление любви), Gavrila Derzhavin

gavriil-gavrila-derzhavin_4-t

Derzhavin wrote this in 1770.

Although all nature now is dormant,
My love alone it restless lies;
It heeds your breath and every movement
And only you can hold its eyes.

So suffer then my conversation,
To me alone your dreams devote;
Reserve for me your adoration
And, as you answer, on me dote.

Oh, answer that we’re in agreement
And tell me what you think of this:
What can compare with this contentment
When two as single soul find bliss?

Imagine then this bliss before us
And hasten to embrace its taste:
With love that’s sung by heav’nly chorus
Our mortal journey will be graced.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Хоть вся теперь природа дремлет,
Одна моя любовь не спит;
Твои движенья, вздохи внемлет
И только на тебя глядит.

Приметь мои ты разговоры,
Помысль о мне наедине;
Брось на меня приятны взоры
И нежностью ответствуй мне.

Единым отвечай воззреньем
И мысль свою мне сообщи:
Что с тем сравнится восхищеньем,
Как две сольются в нас души?

Представь в уме сие блаженство
И ускоряй его вкусить:
Любовь лишь с божеством равенство
Нам может в жизни сей дарить.

Translation by Rupert Moreton

On the Death of Prince Meshchersky (На смерть князя Мещерского), Gavrila Derzhavin

Pushkin_derzhavin
Sixteen year old Pushkin reciting his poem before old Derzhavin, Ilya Repin (1911)

It is the fate of all Russian poets to be judged against Pushkin. Gavrila Romanovich Derzhavin (1743-1816) was one of a handful of notable precursors. This is one of his most famous poems.

O word of time! metallic ring!
Your dreadful voice I find perplexing,
Your moaning calls me, tightens string,
And pulls me grave-wards with its flexing.
As soon as I saw light of day,
Already death with teeth was grinding,
Her scythe-like lightning all was finding
Her flaying cut me down like hay.

And not a creature can evade
Her talons’ lethal onwards rush:
Of king and serf a meal is made
By worms, and graves the spirit crush;
Time’s open mouth on glory feasts:
For glory waits time’s mouth agape
As briny’s waters’ rapid surges,
Eternity the hours urges;
For realms from death cannot escape.

We slide along the chasm’s edge
In which one day we’ll headlong tumble;
For life is held by mortal pledge,
From birth to death we can’t but stumble.
Death shows no mercy, purloins all:
And even stars by her are shattered,
And rays of sun are with them scattered,
Before her threat all worlds must fall.

For only mortal spares no thought
For death and thinks he’ll live for ever;
As by a thief, he finds he’s caught,
That death his vital cord must sever.
Alas! it’s when we’re least afraid
That happens quicker deathly plunder;
And even proud heights’ deafening thunder
Compared with her is seeming staid.

O son of languor, calm and bliss,
Oh where, Meshchersky, are you hiding?
You’ve crossed the bounds of life’s abyss,
On shore of death you are abiding;
Your dust is here; your soul is not.
Where is he? There? We can’t be certain.
We only weep behind life’s curtain:
“Oh woe to us, in this world’s plot!”

Where joy, delight and love did flood
Upon it all with healthy glitter,
In all our veins now freezes blood,
Our souls succumb to grieving bitter.
A coffin’s now where dishes were:
Where once assembled guests for dining
Can now be heard the gravestones’ whining,
Pale glance of death we can’t deter.

On all she looks – and even kings
In whom is vested small worlds’ power –
She gazes on the rich’s things,
Makes gold and silver ivory tower;
On beauty’s charms she casts her look,
On lofty minds she frowns, unsparing,
She strength unbridled sees, uncaring
And sharpens blade of threshing hook.

For death is nature’s awe and fear!
Our poverty’s combined with bluster;
Today a god, but dust is near:
Today beguiled by vain hope’s lustre,
But where are you tomorrow, man?
No sooner’s passed allotted hours
Than tremble they before dark powers,
And, dreamlike, ends your mortal span.

My youth already now has passed,
Like blissful dream and restful slumber;
And beauty’s spell now less is cast,
Delight astounding less does cumber,
I’m less detained by trivial mind,
No longer do I live contented,
Desire for rank has me tormented,
And glory tumult bids me find.

But thus will courage vanish too
And with it glory’s aspiration;
Wealth’s blandishments will pass from view,
And human passion’s wild elation
In turn will fade away, away.
Be gone, whatever’s left of pleasure –
Of transient faithlessness the measure:
Eternal threshold’s mine today.

Today, tomorrow, death will come,
Perfilev! Flee it we can never –
To grief and torment why succumb
That mortal could not live for ever?
From heaven fleeting gift is life;
So be at peace with all its chances
Let soul unsullied own its dances
And bless the gift of fateful strife.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Глагол времен! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает,
Зовет меня, зовет твой стон,
Зовет – и к гробу приближает.
Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет,
Как молнией, косою блещет
И дни мои, как злак, сечет.

Ничто от роковых кохтей,
Никая тварь не убегает:
Монарх и узник – снедь червей,
Гробницы злость стихий снедает;
Зияет время славу стерть:
Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы;
Глотает царства алчна смерть.

Скользим мы бездны на краю,
В которую стремглав свалимся;
Приемлем с жизнью смерть свою,
На то, чтоб умереть, родимся.
Без жалости все смерть разит:
И звезды ею сокрушатся,
И солнцы ею потушатся,
И всем мирам она грозит.

Не мнит лишь смертный умирать
И быть себя он вечным чает;
Приходит смерть к нему, как тать,
И жизнь внезапу похищает.
Увы! где меньше страха нам,
Там может смерть постичь скорее;
Ее и громы не быстрее
Слетают к гордым вышинам.

Сын роскоши, прохлад и нег,
Куда, Мещерский! ты сокрылся?
Оставил ты сей жизни брег,
К брегам ты мертвых удалился;
Здесь персть твоя, а духа нет.
Где ж он? – Он там.- Где там? – Не знаем.
Мы только плачем и взываем:
“О, горе нам, рожденным в свет!”

Утехи, радость и любовь
Где купно с здравием блистали,
У всех там цепенеет кровь
И дух мятется от печали.
Где стол был яств, там гроб стоит;
Где пиршеств раздавались лики,
Надгробные там воют клики,
И бледна смерть на всех глядит.

Глядит на всех – и на царей,
Кому в державу тесны миры;
Глядит на пышных богачей,
Что в злате и сребре кумиры;
Глядит на прелесть и красы,
Глядит на разум возвышенный,
Глядит на силы дерзновенны
И точит лезвие косы.

Смерть, трепет естества и страх!
Мы – гордость, с бедностью совместна;
Сегодня бог, а завтра прах;
Сегодня льстит надежда лестна,
А завтра: где ты, человек?
Едва часы протечь успели,
Хаоса в бездну улетели,
И весь, как сон, прошел твой век.

Как сон, как сладкая мечта,
Исчезла и моя уж младость;
Не сильно нежит красота,
Не столько восхищает радость,
Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен;
Желанием честей размучен,
Зовет, я слышу, славы шум.

Но так и мужество пройдет
И вместе к славе с ним стремленье;
Богатств стяжание минет,
И в сердце всех страстей волненье
Прейдет, прейдет в чреду свою.
Подите счастьи прочь возможны,
Вы все пременны здесь и ложны:
Я в дверях вечности стою.

Сей день иль завтра умереть,
Перфильев! должно нам конечно,-
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар.

Translation by Rupert Moreton