“There is no end to misty rain” (“Льет без конца. В лесу туман”) Ivan Bunin

Portrait of Ivan Bunin, Leonard Turzhansky

A poem from 1916.

There is no end to misty rain.
The forest’s firs their heads are shaking:
“O God above!” – The drunk refrain
Of forest’s sodden crown awaking.

By lodge’s window in the dark
The baby sits. Her spoon she clatters.
Her mother snores on oven’s ark.
In doorway lowing calf calm shatters.

The lodge is grieving, buzzes fly…
Why’s forest filled with song of bunting,
Why grow the mushrooms, don’t blooms die,
And why glows grass like grass snake hunting?

And why beneath rain’s steady drum
As all the world and gate lodge languish
Does child with large head idly strum
The windowsill with spoonful’s anguish?

As if struck dumb the heifer lows,
With mournful stoop the fir tree wheedles
With intercessing emerald needles
“Oh God! Oh God! God surely knows!”

**************************************************

Льет без конца. В лесу туман.
Качают елки головою:
“Ах, Боже мой!” – Лес точно пьян,
Пресыщен влагой дождевою.

В сторожке темной у окна
Сидит и ложкой бьет ребенок.
Мать на печи,- все спит она,
В сырых сенях мычит теленок.

В сторожке грусть, мушиный гуд…
– Зачем в лесу звенит овсянка,
Грибы растут, цветы цветут
И травы ярки, как медянка?

Зачем под мерный шум дождя,
Томясь всем миром и сторожкой,
Большеголовое дитя
Долбит о подоконник ложкой?

Мычит теленок, как немой,
И клонят горестные елки
Свои зеленые иголки:
“Ах, Боже мой! Ах, Боже мой!”

Translation by Rupert Moreton

“Why does the ancient grave in captivation” (“Зачем пленяет старая могила”), Ivan Bunin

From 1922.

Why does the ancient grave in captivation,
hold all those dreams of what may once have been?
Why does the willow bend its frowning green
To cast its shadow as in veneration,
So mournful and so tender and so bright,
As if all things that now are ended might
Already know the joy of resurrection
And in redemption’s bosom, dark perfection
In tangle of celestial blooms’ delight?

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Зачем пленяет старая могила
Блаженными мечтами о былом?
Зачем зеленым клонится челом
Та ива, что могилу осенила,
Так горестно, так нежно и светло,
Как будто все, что было и прошло,
Уже познало радость воскресенья
И в лоне всепрощения, забвенья
Небесными цветами поросло?

Translation by Rupert Moreton

Evening (Вечер), Ivan Bunin

Bunin in 1901

Bunin wrote this in 1909.

Our joy is always something we remember.
It’s everywhere. Maybe it is here –
The garden by the barn in late September
Where at the window pure air casts its spear.

And in the heavens, azure and eternal,
Arises gilt-edged cloud I’ve long observed…
We see a little, know perhaps a kernel:
For only those who know is joy reserved.

The window’s open. Bird with gentle chatter
Has settled on its ledge. And from my book
I for a moment cast a weary look.

The evening falls, and from the sky birds scatter.
And now the barn emits the thresher’s call…
I see, I hear, content. I know it all.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

О счастье мы всегда лишь вспоминаем.
А счасть всюду. Может быть, оно –
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.

В бездонном небе легким белым краем
Встает, сияет облако. Давно
Слежу за ним… Мы мало видим, знаем,
А счастье только знающим дано.

Окно открыто. Пискнула и села
На подоконник птичка. И от книг
Усталый взгляд я отвожу на миг.

День вечереет, небо опустело.
Гул молотилки слышен на гумне…
Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне.

Translation by Rupert Moreton

Fragment (Отрывок), Ivan Bunin

The Sreda Group, 1902:
Top: Stepan Skitalets, Fyodor Chaliapin, Yevgeny Chirikov.
Bottom: Maxim Gorky, Leonid Andreyev, Ivan Bunin, Nikolai Teleshov

A poem from 1901. Perhaps blank verse is easier to translate – the quest for rhyme in English is certainly often a challenge.  But there’s no refuge here in rhyme – the meter still has to work, and it still has to read as a poem…

Now through the window massing clouds I see –
They’re cold and white as snow as in the winter,
And sodden-blue the heavens shimmer brightly.
The autumn noon no less now shines, and northwards
Depart the storm clouds. And the golden maples
And frosted birches by the outside terrace
Cut through the heavens with their paltry leaves,
And crystalline they glint with icy splinters.
They sway and drip. Behind the house now rages
The bitter gusting… And the doors which open
Upon the terrace long have now been sealed,
The double glazing and the well-stoked ovens –
They all to versèd house now grant protection,
And all around the garden wind is swirling
And all the leaves along the path it’s sweeping,
’Midst ancient silver birches now it hums…
The day is bright but cold – the snow is coming.
And I can but remember southern autumns.

Now, ceaseless there, upon the Black Sea’s waters
The tempests rage: the sun-shed gloomy brilliance,
The rocky shore, the enervated surf
And, on the waves, the foaming’s coruscation…
Oh say, do you remember shoreline bordered
By her expansive, looming snowy ridge?
And there were times we’d run from cliff to water
And greedily we’d catch the wind. It clobbered
The sprightly, effervescent sea with ease;
And from the stormy surf it severed splashes,
With humid dust it saturated breezes
And lifted snowy gulls above the billows.
’Midst noisy waves we’d call to it in greeting,
It swept the legs from us and drowned our voices,
And like the birds we both were light and giddy…
And now it all is but a dream to me.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

В окно я вижу груды облаков,
Холодных, белоснежных, как зимою,
И яркость неба влажно-голубого.
Осенний полдень светел, и на север
Уходят тучи. Клены золотые
И белые березки у балкона
Сквозят на небе редкою листвой,
И хрусталем на них сверкают льдинки.
Они, качаясь, тают, а за домом
Бушует ветер… Двери на балконе
Уже давно заклеены к зиме,
Двойные рамы, топленные печи —
Все охраняет ветхий дом от стужи,
А по саду пустому кружит ветер
И, листья подметая по аллеям,
Гудит в березах старых… Светел день,
Но холодно,— до снега недалеко.
Я часто вспоминаю осень юга…

Теперь на Черном море непрерывно
Бушуют бури: тусклый блеск от солнца,
Скалистый берег, бешеный прибой
И по волнам сверкающая пена… our
Ты помнишь этот берег, окаймленный
Ее широкой снежною грядой?
Бывало, мы сбежим к воде с обрыва
И жадно ловим ветер. Вольно веет
Он бодростью и свежестью морской;
Срывая брызги с бурного прибоя,
Он влажной пылью воздух наполняет
И снежных чаек носит над волнами.
Мы в шуме волн кричим ему навстречу,
Он валит с ног и заглушает голос,
А нам легко и весело, как птицам…
Все это сном мне кажется теперь.

Translation by Rupert Moreton

“And here again, as dusk now spreads” (“И вот опять уж по зарям”), Ivan Bunin

Portrait of Bunin by Leonard Turzhansky, 1905

A poem from 1898.

And here again, as dusk now spreads,
Aloft and free in sky’s expanses
The birds’ formation sea-bound threads,
An arrow’s shade, its chain advances.

The dusk is limpid, steppe is hushed,
The reddening sunset now is blazing…
The sky by mute formation’s brushed,
Birds’ gentle wings its crimson grazing.

How far away and high they fly!
You gaze – the blueness escalating
As deepness of the autumn sky
Above you is evaporating.

This distance now extends embrace –
The soul to give herself is willing,
She looses from the earth a trace
Of anguished new bright thinking’s spilling.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

И вот опять уж по зарям
В выси, пустынной и привольной,
Станицы птиц летат к морям,
Чернея цепью треугольной.

Ясна заря, безмолвна степь,
Закат алеет, разгораясь…
И тихо в небе эта цепь
Плывет, размеренно качаясь.

Какая даль и вышина!
Глядишь — и бездной голубою
Небес осенних глубина
Как будто тает над тобою.

И обнимает эта даль,—
Душа отдаться ей готова,
И новых, светлых дум печаль
Освобождает от земного.

Translation by Rupert Moreton

“When slumber’s depths are fell descending” (“Когда на темный город сходит”), Ivan Bunin

Portrait of Ivan Bunin, Leonard Turzhansky
Portrait of Ivan Bunin, Leonard Turzhansky

A poem from 1895.

When slumber’s depths are fell descending
On darkened city in the night,
When turns the blizzard’s fretful bending
At chime upon the belfries’ height –

How scarily the heart then freezes!
How mournful at this very hour,
Fly through the stormy, screaming breezes
The muffled chimes from lofty tower!

The world has emptied… Earth is cooling…
And now the blizzard corpses sweeps,
Puts out the stars with windy fooling,
Dark-strikes the bell there as it leaps.

And on the desert and the village
Encompassing the human race
Now spins dread Death in joyful pillage
And waves its shroud at frightened face!

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Когда на темный город сходит
В глухую ночь глубокий сон,
Когда метель, кружась, заводит
На колокольнях перезвон,—

Как жутко сердце замирает!
Как заунывно в этот час,
Сквозь вопли бури, долетает
Колоколов невнятный глас!

Мир опустел… Земля остыла…
А вьюга трупы замела,
И ветром звезды загасила,
И бьет во тьме в колокола.

И на пустынном, на великом
Погосте жизни мировой
Кружится Смерть в весельи диком
И развевает саван свой!

Translation by Rupert Moreton

“Wakened by the shadows’ probing” (“Просыпаюсь в полумраке”), Ivan Bunin

Bunin in 1901
Bunin in 1901

Ivan Alekseyevich Bunin (1870-1953) was an associate of Gorky, but they fell out because of their disagreement about the Revolution. He left Russia permanently in 1920 and spent the rest of his life in Paris. In 1933 he became the first Russian to be awarded the Nobel Prize for Literature. Here (sourced from Wikipedia) is part of his acceptance speech:
Overwhelmed by the congratulations and telegrams that began to flood me, I thought in the solitude and silence of night about the profound meaning in the choice of the Swedish Academy. For the first time since the founding of the Nobel Prize you have awarded it to an exile. Who am I in truth? An exile enjoying the hospitality of France, to whom I likewise owe an eternal debt of gratitude. But, gentlemen of the Academy, let me say that irrespective of my person and my work your choice in itself is a gesture of great beauty. It is necessary that there should be centers of absolute independence in the world. No doubt, all differences of opinion, of philosophical and religious creeds, are represented around this table. But we are united by one truth, the freedom of thought and conscience; to this freedom we owe civilization. For us writers, especially, freedom is a dogma and an axiom. Your choice, gentlemen of the Academy, has proved once more that in Sweden the love of liberty is truly a national cult.

This short poem was written (I think) before the Revolution. The “papers” of the final line are “newspapers” – which couldn’t be forced into the meter.

Wakened by the shadows’ probing
Snowy windows with their arc –
Isaac’s swarthy gold dome’s robing
Glimmers, beautiful and dark.

Doleful, snowy morning settles,
Isaac’s cross wears misty shroud.
At the window pigeons nestle,
Snug against the glass they crowd.

All is joy to me and novel:
Chandelier and coffee’s spice,
Rug on floor of cosy hovel,
Papers’ soggy frosted ice.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Просыпаюсь в полумраке.
В занесенное окно
Смуглым золотом Исакий
Смотрит дивно и темно.

Утро сумрачное снежно,
Крест ушел в густую мглу.
За окном уютно, нежно
Жмутся голуби к стеклу.

Все мне радостно и ново:
Запах кофе, люстры свет,
Мех ковра, уют алькова
И сырой мороз газет.

Translation by Rupert Moreton