“I was told that you had breathed your last” (“Мне сказали, что ты умерла”), Nikolai Klyuev

klyuevlate20s

Klyuev wrote this in 1913. He was shot in 1937.

I was told that you had breathed your last
At the moment golden leaves were training,
Now in radiant brightness you are cast
High above in unknown city reigning.

You were always from another world,
I was but prepared for fascination,
As the autumn leaves, be-crimsoned, curled,
Never did you share my admiration.

They are saying you have passed away,
Are, however, streams of love extinguished?
Isn’t your caress the break of day,
Aren’t your kisses radiance undiminished?

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Мне сказали, что ты умерла
Заодно с золотым листопадом
И теперь, лучезарно светла,
Правишь горным, неведомым градом.

Я нездешним забыться готов,
Ты всегда баснословной казалась
И багрянцем осенних листов
Не однажды со мной любовалась.

Говорят, что не стало тебя,
Но любви иссякаемы ль струи:
Разве зори – не ласка твоя,
И лучи – не твои поцелуи?

Translation by Rupert Moreton

“A fine and wingèd beast was I” (“Я был прекрасен и крылат”), Nikolai Klyuev

Nikolay_Klyuyev

Nikolai Klyuev, like his friend (and, many believe, lover) Yesenin, was of peasant stock. He was shot in 1937, but rehabilitated in 1957.

I fear I may have taken a liberty too far in the final stanza, where I introduced “Aphrodite” in the quest for a rhyme for “Almighty”…

A fine and wingèd beast was I,
I lived in God the Father’s dwelling,
The heavenly scent of lilies my
Delight and nourishment compelling.

To blessed motherland was bound,
I’d gained possession of my manhood,
I loved the prayerful Slavic sound
That chimed aloud in desert pinewood.

And now in sheltered vale my soul
For only one desire is yearning –
That fields’ expanse and waters’ roll
May not resound with painful groaning,

That brother won’t on brother cast
The eye of hostile conflagration,
That fields, as garden, may at last
Now bloom in peace and consolation.

That no one may attempt to flee
With lustrous crown of the Almighty,
That outcast I shall never be
And still may sing of Aphrodite.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::.

Я был прекрасен и крылат
В богоотеческом жилище,
И райских кринов аромат
Мне был усладою и пищей.

Блаженной родины лишен
И человеком ставший ныне,
Люблю я сосен перезвон
Молитвословящий пустыне.

Лишь одного недостает
Душе в подветренной юдоли,-
Чтоб нив просторы, лоно вод
Не оглашались стоном боли,

Чтоб не стремил на брата брат
Враждою вспыхнувшие взгляды,
И ширь полей, как вертоград,
Цвела для мира и отрады.

И чтоб похитить человек
Венец Создателя не тщился,
За то, отверженный навек,
Я песнокрылия лишился.

Translation by Rupert Moreton

“Alive, not dead, do draw me in” (“Не в смерть, а в жизнь введи меня”), Nikolai Klyuev

klyuev

.

Like his friend (some suggest, for a time, his lover) Sergei Yesenin, Klyuev was born in humble circumstances, and was a leading figure among the “peasant poets”.

Alive, not dead, do draw me in,
Dense forest footpath, make me follow!
Oh greetings to you, brothers green,
O vibrant blue of dark tree hollow!

I do not come with iron will,
In hope of earning church’s blessing,
But, weeping, on my knees I fall,
To silver birch’s base I’m pressing,

To willows’ icon then I pray
And listen to birds’ sacred singing
And, filled with taste of sunny ray,
I gather milkcaps, freshly springing.

Then lie as if in baby’s cot
On moss ’neath whispering fir trees dozing…
Oh, mother forest, cloudy knot
With flax-soft fog is you enclosing.

Intoxication, it is sweet
From dappled rays of day declining,
Perception comes – it’s here I greet
The native soul upon me shining.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Не в смерть, а в жизнь введи меня,
Тропа дремучая лесная!
Привет вам, братья-зеленя,
Потемки дупел, синь живая!

Я не с железом к вам иду,
Дружась лишь с посохом да рясой,
Но чтоб припасть в слезах, в бреду
К ногам березы седовласой,

Чтоб помолиться лику ив,
Послушать пташек-клирошанок
И, брашен солнечных вкусив,
Набрать младенческих волвянок.

На мху, как в зыбке, задремать
Под “баю-бай” осиплой ели…
О, пуща-матерь, тучки прядь,
Туман, пушистее кудели,

Как сладко брагою лучей
На вашей вечере упиться,
Прозрев, что веткою в ручей
Душа родимая глядится!

Translation by Rupert Moreton