“Now the golden leaves have started spinning” (“Закружилась листва золотая”), Sergei Yesenin

A poem from 1918. I think my translation is too florid. “Flesh” probably doesn’t quite capture the deliberate double entendre of плоть, which can mean “foreskin”. Yesenin’s meter is less regular than my translation’s – no doubt deliberately.

Now the golden leaves have started spinning
On the pinkish water of the pond,
Dainty flock of butterflies now thinning,
Heading for a star they will abscond.

Love for evening’s now begun to smoulder,
Yellow valley’s hue to heart I’ve cleaved.
Nascent wind upon the birch’s shoulder
Has suspended skirt-hem as it’s heaved.

Coolness now descends on soul and valley,
Inky twilight’s like a flock of sheep,
Then the sound of tambourine will dally –
Die at silent garden’s wicket keep.

I am spendthrift – never parsimonious,
So to reasoned flesh’s claims I’m cool –
Willow-like, I crave unceremonious
Tipping into rosy water’s pool.

How I’d like, as at the haystack smiling,
Like the muzzled moon to chew the hay…
Oh, where are you quiet joy’s beguiling,
Loving all, eschewing hardship’s way?

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Закружилась листва золотая
В розоватой воде на пруду,
Словно бабочек легкая стая
С замираньем летит на звезду.

Я сегодня влюблен в этот вечер,
Близок сердцу желтеющий дол.
Отрок-ветер по самые плечи
Заголил на березке подол.

И в душе и в долине прохлада,
Синий сумрак как стадо овец,
За калиткою смолкшего сада
Прозвенит и замрет бубенец.

Я еще никогда бережливо
Так не слушал разумную плоть,
Хорошо бы, как ветками ива,
Опрокинуться в розовость вод.

Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать…
Где ты, где, моя тихая радость,
Все любя, ничего не желать?

Translation by Rupert Moreton

 

Fresh Snow (Пороша), Sergei Yesenin

Yesenin in 1914

A poem from 1914, when Yesenin was 18 or 19. The bird is, of course, a woodpecker – but there’s not a lot you can do to squeeze it into a trochee.

Out on horseback in the stillness.
Hooves resounding in the snow.
Only crows in dusty shrillness
Cackled in the meadow’s glow.

Held by unseen fable’s rapture,
Forest slept beneath the drifts.
There in kerchief’s frozen capture
Pine displayed her snowy shifts.

Crone-like, doubled over, leaning
On her walking stick she’d shrunk.
And in topmost branches, preening,
Pecked a bird upon her trunk.

Horse leapt forward into blackness.
Tumbled snow in spreading shawl.
Now the road with ribbon’s slackness
Stretched itself in endless thrall.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Еду. Тихо. Слышны звоны
Под копытом на снегу.
Только серые вороны
Расшумелись на лугу.

Заколдован невидимкой,
Дремлет лес под сказку сна.
Словно белою косынкой
Повязалася сосна.

Понагнулась, как старушка,
Оперлася на клюку,
А под самою макушкой
Долбит дятел на суку.

Скачет конь, простору много.
Валит снег и стелет шаль.
Бесконечная дорога
Убегает лентой вдаль.

Translation by Rupert Moreton

“Don’t distort your smile” (“Не криви улыбку”), Sergei Yesenin

A late poem, written two months before Yesenin’s death.

Don’t distort your smile, away with teasing hands –
For I love another – off with your demands.

Tell the truth, you know it – know it very well –
My regard’s not yours – another’s cast her spell.

Passer-by I was. My heart’s not really here –
Only loitered then through window there to peer.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Не криви улыбку, руки теребя,-
Я люблю другую, только не тебя.

Ты сама ведь знаешь, знаешь хорошо –
Не тебя я вижу, не к тебе пришел.

Проходил я мимо, сердцу все равно –
Просто захотелось заглянуть в окно.

Translation by Rupert Moreton

My Dreams (Мои мечты), Sergei Yesenin

Yesenin with his sisters in 1912

Yesenin wrote this when he was 16 or 17. Life in a peasant hut outside Ryazan was beginning to pale.

On distant place my dreams are set
Where all can hear the cries and sobbing,
To share in alien sorrow’s net
And anguished grieving’s painful throbbing.

For there, I’m sure that I can find
Delight in life and exaltation,
And there, escaping fortune’s bind,
I’ll cast about for inspiration.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Мои мечты стремятся вдаль,
Где слышны вопли и рыданья,
Чужую разделить печаль
И муки тяжкого страданья.

Я там могу найти себе
Отраду в жизни, упоенье,
И там, наперекор судьбе,
Искать я буду вдохновенья.

Translation by Rupert Moreton

“I’m tired of life in my own land” (“Устал я жить в родном краю”), Sergei Yesenin

yesenin-3

Yesenin wrote this in 1916. He was twenty. He had left his humble birthplace near Ryazan in 1912 for Moscow, and in 1915 had moved to St Petersburg. His impact on the upper middle class literary circles in which he now found himself may perhaps be gauged here. The poem expresses the frustration of the exile, accepted neither in the world he has left nor in the world he has adopted.

I’m tired of life in my own land,
The boredom of the fields’ expanses,
I’m going to quit my cabin and
Like tramp or thief I’ll take my chances.

I’ll chase the cloudy trails of day
In search of mean accommodation –
With knife in bootleg as I stray
That pal has stropped for altercation.

The curl of dusty sun-scorched road
In spring will lure me to its pleasure,
I’ll then be chased from my abode
By her whose name I’ll always treasure.

And home again, another’s cheer
May briefly consolation proffer,
And in lush night ’neath window here
My death by hanging I will offer.

And then the willows by the fence
Will gently bow their heads in weeping.
Unwashed, they’ll take my body hence
With howling hounds their watch a-keeping.

But moon its shimmering light will give
As if it rows across the reaches…
And Russia still will ever live –
With tearful dancing, she beseeches.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам,
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.

Пойду по белым кудрям дня
Искать убогое жилище.
И друг любимый на меня
Наточит нож за голенище.

Весной и солнцем на лугу
Обвита желтая дорога,
И та, чье имя берегу,
Меня прогонит от порога.

И вновь вернуся в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.

Седые вербы у плетня
Нежнее головы наклонят.
И необмытого меня
Под лай собачий похоронят.

А месяц будет плыть и плыть,
Роняя весла по озерам…
И Русь все так же будет жить,
Плясать и плакать у забора.

Translation by Rupert Moreton

“The winter sings” (“Поет зима”), Sergei Yesenin

young-yesenin

Yesenin wrote this in 1910, when he was 14 or 15.

The winter sings – aloud it yells,
The pine tree with its hundred bells
lulls shaggy forest and
around it all the rain-drenched clouds
Are sadly mounting in their crowds
To float to distant land.

And in the yard a blizzard spreads
Its lovely silken carpet’s threads,
But brings its painful cold.
The energetic sparrows flit
Like little orphans there and sit
close up to window’s hold.

For frozen stiff they huddle tight
To warming house with all their might
And hunger makes them tired.
But, madly roaring, storm’s gusts knock
The flapping shutters as they rock –
Its anger now is fired.

And gently there the birds now sleep
Surrounded by the icy heap
Against the frozen pane.
And there they dream of lovely thing –
How beauteous spring to all will bring
Bright sunny smiles again.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Поет зима – аукает,
Мохнатый лес баюкает
Стозвоном сосняка.
Кругом с тоской глубокою
Плывут в страну далекую
Седые облака.

А по двору метелица
Ковром шелковым стелется,
Но больно холодна.
Воробышки игривые,
Как детки сиротливые,
Прижались у окна.

Озябли пташки малые,
Голодные, усталые,
И жмутся поплотней.
А вьюга с ревом бешеным
Стучит по ставням свешенным
И злится все сильней.

И дремлют пташки нежные
Под эти вихри снежные
У мерзлого окна.
И снится им прекрасная,
В улыбках солнца ясная
Красавица весна.

Translation by Rupert Moreton

New Snow (Пороша), Sergei Yesenin

porosha

A poem from 1914. Yesenin was 19, and had moved from Ryazan to Moscow to study. He seems to be missing home – and his short-lived and tumultuous years as a self-described hooligan were only just beginning.

Travelling. Silent. Bell tower’s tolling –
Buried under hoof in drifts.
Only grey cow’s gentle lowing
From the meadow idly drifts.

Fabled forest’s gently napping,
Spellbound, somehow, yet unseen.
It’s as if the pine is wrapping
White scarf round its cap of green.

Like old woman, snowy capping
Makes pine seem to lean on crutch,
And woodpecker branch is tapping
Underneath her snow crown’s touch.

Canters horse through the expanses.
Tumbling snow now spreads its shawl.
Seeming endless, road advances,
Rushes to horizon’s thrall.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Еду. Тихо. Слышны звоны
Под копытом на снегу.
Только серые вороны
Расшумелись на лугу.

Заколдован невидимкой,
Дремлет лес под сказку сна.
Словно белою косынкой
Повязалася сосна.

Понагнулась, как старушка,
Оперлася на клюку,
А под самою макушкой
Долбит дятел на суку.

Скачет конь, простору много.
Валит снег и стелет шаль.
Бесконечная дорога
Убегает лентой вдаль.

Translation by Rupert Moreton

“The night is dark” (“Темна ноченька”), Sergei Yesenin

youngyesenin

Yesenin wrote this when he was 16, while still living in a village outside Ryazan. The seeds of what he himself embraced as his “hooliganism” are already apparent. The Russian switches the metre in the final stanza, employing trochees in the first and third lines. Reproducing this defeated me…

The night is dark, I cannot sleep,
I’ll stroll beside the river.
The lightning there begins to leap
in fizzing girdle’s sliver.

On mountain now birch-candles glow
In silver’s moonlit feathers.
So come, my heart, now let us go
To hear the songs of zithers.

I’ll feast my eyes, and I will stare
Upon a maiden’s beauty,
And I will dance to zither’s air,
Relieve your veil of duty.

To emerald wood and tower’s shadow
By silken flowers blooming,
I’ll take you to the hill-girt plateau
Till poppied dawn is looming.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Темна ноченька, не спится,
Выйду к речке на лужок.
Распоясала зарница
В пенных струях поясок.

На бугре береза-свечка
В лунных перьях серебра.
Выходи, мое сердечко,
Слушать песни гусляра.

Залюбуюсь, загляжусь ли
На девичью красоту,
А пойду плясать под гусли,
Так сорву твою фату.

В терем темный, в лес зеленый,
На шелковы купыри,
Уведу тебя под склоны
Вплоть до маковой зари.

Translation by Rupert Moreton

The Birch (Береза), Sergei Yesenin

beryoza

Here’s another Russian poem about a birch tree, written by Sergei Yesenin when he was 18. And here‘s one by Vladimir Soloukhin.

Under my own window
White is birch’s hue –
Snowy blanket-shadow,
Silver patterned too.

On its fluffy branches
With a snowy hem
Tassels’ blossom blanches –
Fringe’s icy gem.

Standing, birch is yearning,
Silent, sleepy spire,
Falling snow is burning
In its golden fire.

Lazy dawn in wrinkles,
Circling all around,
Now its branches sprinkles –
Newly silver-crowned.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Белая береза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.

На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой.

И стоит береза
В сонной тишине,
И горят снежинки
В золотом огне.

А заря, лениво
Обходя кругом,
обсыпает ветки
Новым серебром.

Translation by Rupert Moreton

 

“There was only one game now lacking” (“Мне осталась одна забава”), Sergei Yesenin

sergei-yesenin-and-nikolai-klyuyev-1916
Yesenin with Klyuyev. 1916

Yesenin lived hard and died young. Much of his poetry draws (ironic?) attention to his youthful hooliganism (a favourite word). Yet he is no less concerned to tell his reader that he remains the simple peasant boy from Ryazan (“a burr of Ryazan“, as Yevtushenko calls him).

There was only one game now lacking:
Pursed my lips and a whistle blew.
Foolish glory thus sent I packing,
Cause of scandal and foul mouthed too.

Ach! how comical is the losing!
Life is full of this kind of loss.
Can’t deny if you are accusing –
Faith I had in that god on cross.

Gold, the distant horizon glitters!
Worldly beings to fading turn.
All my oaths and offensive chitters
Are to make me more brightly burn.

Poet’s gift is for conscience itching,
Thus is promised his fateful woes.
I’ve ambition to see the hitching
Of black toad with a pearly rose.

Let’s resist them, don’t let them issue,
Meditations on rosy days.
Nest may devils in spirit’s tissue –
But there angels still sing their praise.

So enough of this silly chatter,
Off with her to another place,
I at last want to raise this matter,
Beg the ones who will with me pace:

To transgressions pay no attention,
Lack of faith in the godly grace –
Russian-shirted, as per convention,
Under icons my death I’ll face.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот – и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.

Ах! какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.
Стыдно мне, что я в бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.

Дар поэта – ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились –
Значит, ангелы жили в ней.

Вот за это веселие мути,
Отправляясь с ней в край иной,
Я хочу при последней минуте
Попросить тех, кто будет со мной,-

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать.

Translation by Rupert Moreton