“My day is aimless and absurd” (“Мой день беспутен и нелеп”), Marina Tsvetaeva

Portrait of Tsvetaeva, Boris Shalyapin, 1933

After the Revolution Tsvetaeva endured unimaginable suffering. There was a famine in Moscow; in 1919, a year after she wrote this, she was compelled to place her daughters in an orphanage. One of them died of starvation there in 1920. This poem presages that horror.

My day is aimless and absurd:
For beggar’s bread my begging’s heard,
I give my pittance to the loaded,

A beam, through needle’s eye I slip,
And with a key the thief I tip,
With daub of lime my pallor’s coated.

The beggar doesn’t give me bread,
My proffered coin meets shake of head,
I find my beam can’t thread the needle,

Without a key the thief gets in,
A teary gush – my foolish skin –
At wretched useless day I wheedle.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Мой день беспутен и нелеп:
У нищего прошу на хлеб,
Богатому даю на бедность,

В иголку продеваю — луч,
Грабителю вручаю — ключ,
Белилами румяню бледность.

Мне нищий хлеба не дает,
Богатый денег не берет,
Луч не вдевается в иголку,

Грабитель входит без ключа,
А дура плачет в три ручья —
Над днем без славы и без толку.

Translation by Rupert Moreton

 

Bullfinches (Снегири), Sasha Chorny

So, there against the blue of winter glass
In empty room a slender Swede is folded –
She bends above her work as if in class,
Just like a silent child when she’s been scolded.

The scarlet bullfinch is her picture’s theme,
Along with fading sheaves – so strangely soft and silky.
And from the doors comes frosty gusting’s scream,
The space behind the glass is stark and snowy-milky.

And now the greying mist will bring a deathly chill.
And distant pines are silent in the gloaming.
O finches, will the sweet spring come here still?

The needle drops. And now her vision will
Beyond the crags with timid cast be roaming.
It’s windy. Hushed. The spinning snowflakes spill.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

На синем фоне зимнего стекла
В пустой гостиной тоненькая шведка
Склонилась над работой у стола,
Как тихая, наказанная детка.

Суровый холст от алых снегирей
И палевых снопов – так странно мягко-нежен.
Морозный ветер дует из дверей,
Простор за стёклами однообразно-снежен.

Зловеще-холодно растёт седая мгла.
Немые сосны даль околдовали.
О снегири, где милая весна?..

Из длинных пальцев падает игла,
Глаза за скалы робко убежали.
Кружатся хлопья. Ветер. Тишина.

Translation by Rupert Moreton

Don’t Disappear (Не исчезай), Yevgeny Yevtushenko

Yevtushenko wrote this in 1977.

Don’t disappear… For if that’s what you do,
in pieces from your very self you’ll vanish,
betraying all you are for ever, too –
this basest fraud we only then can banish.

Don’t disappear… for it’s too easy and
we find we cannot resurrect each other.
Death pulls us in too deeply in its sand.
It’s careless to succumb to dying’s smother.

Don’t disappear… Third shadows cast away –
in love there are but two. The third’s deception.
And we shall both be pure on Judgement Day,
when trumpets summon us to that reception.

Don’t disappear… for sin we have atoned.
We are not under judgement, we are shriven.
Of course, we didn’t really mean to wound
our peers, so we deserve to be forgiven.

Don’t disappear. You can in but a wink –
but how then can we manage future meetings?
Of doubles – yours and mine – then can we think?
It may but happen in our children’s greetings.

Don’t disappear. So, give your palm to me.
I truly think you’ll find on it I’m written.
The final love is dreadful, for you see
it isn’t love – by fear of loss we’re bitten.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Не исчезай… Исчезнув из меня,
развоплотясь, ты из себя исчезнешь,
себе самой навеки изменя,
и это будет низшая нечестность.

Не исчезай… Исчезнуть — так легко.
Воскреснуть друг для друга невозможно.
Смерть втягивает слишком глубоко.
Стать мертвым хоть на миг — неосторожно.

Не исчезай… Забудь про третью тень.
В любви есть только двое. Третьих нету.
Чисты мы будем оба в Судный день,
когда нас трубы призовут к ответу.

Не исчезай… Мы искупили грех.
Мы оба неподсудны, невозбранны.
Достойны мы с тобой прощенья тех,
кому невольно причинили раны.

Не исчезай. Исчезнуть можно вмиг,
но как нам после встретиться в столетьях?
Возможен ли на свете твой двойник
и мой двойник? Лишь только в наших детях.

Не исчезай. Дай мне свою ладонь.
На ней написан я — я в это верю.
Тем и страшна последняя любовь,
что это не любовь, а страх потери.

Translation by Rupert Moreton

To the Artist (Артистке), Alexander Blok

A poem from 1900, part of the collection (I think) Stikhi o prekrasnoi Dame (Verses About the Beautiful Lady, 1904.

Allow my soul’s burnt out redeeming,
The chance to glory in life’s course
And by my solitary dreaming
To joy in your undying force.

You are divine, beyond comparing,
Your merriment and sorrow are
My sacred shrine, my heart’s declaring
My prophet’s calling from afar.

Allow my soul’s burnt out redeeming,
My dreams with dazzling flames to blaze,
So I may always hold your gleaming
Celestial features’ gorgeous rays.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Позволь и мне сгорать душою,
Мгновенье жизнь торжествовать
И одинокою мечтою
В твоем бессмертьи ликовать.

Ты несравненна, ты – богиня,
Твои веселье и печаль –
Моя заветная святыня,
Моя пророческая даль.

Позволь же мне сгорать душою
И пламенеть огнем мечты,
Чтоб вечно мыслить пред собою
Твои небесные черты.

Translation by Rupert Moreton

Portrait (Портрет), Dmitri Kedrin

A poem from 1928. I haven’t been able to discover who F. Sorokin was – I can’t help feeling that if I had found his portrait this translation might have been easier.

To F. Sorokin

Two wicked birds, your eyes are flashes,
A pair of hawks’ or eagles’ stings.
And next to them, like hunter’s wings –
The spread of your embittered lashes.

And down your stubborn forehead’s slipping
Towards your mighty brow. The war
With fire has scorched ash-letters’ score
And bloodied signs your form is gripping.

Your face is sharp and hard and slender,
And motionless and crystal clear…
At times another seems to peer:
A poet, child – a reckless bounder.

And in the lines of war and anguish,
He is the first, courageous-coarse
To hide himself. And here, perforce,
Your cracked dry lips, so tender, languish.

So, you alone are quite bisected,
And dark and light in passion wild
Run deep in you, O poet, child,
A drunkard, soldier – dull, dejected.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Ф. Сорокину

Твои глаза – две злые птицы,
Два ястреба или орла.
Близ них, как хищные крыла,
Раскинуты твои ресницы.

Сползает к мощному надбровью
Упрямый лоб. На нем война
Огнем чертила письмена
И знаки закрепляла кровью.

Твой лик отточен, тверд и тонок,
Недвижен, ясен… Лишь порой
Сквозь этот лик глядит второй:
Поэт, проказник и ребенок.

А первый, мужественно-грубый,
В следах тревоги и войны
Скрывается. И вот нежны
Лукавые сухие губы.

Так ты, единый, весь раздвоен,
И, чередуясь, тьма и свет
Живут в тебе, дитя, поэт,
Ленивый бражник, хмурый воин.

Translation by Rupert Moreton

“Now but a shade” (“Nyt varjo vain”), Saima Harmaja

A poem from the collection “Hunnutettu” (“Veiled”), written when Harmaja was 22, and a year before she died.

Now but a shade
ahead on my life’s course will languish.
Behind is laid
my now abandoned way of anguish.

Behind me lies
the spring beneath its cruel icing.
It life supplies –
to summer verses’ door enticing.

It’s taken me,
this chilling hand that yet I cherish.
And now I see
in summer’s heart that I must perish.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Nyt varjo vain
on edessäni elon matka.
Ja takanain
on tuskan tie, se jot’ en jatka.

Mun takanain
on kevät alla julman kirren.
Sen elää sain,
sain kynnykselle suvivirren.

Sen mukanaan
vei käsi kallis, kylmentyvä.
Nyt suven maan
nään sydämessä hauta syvä.

Translation by Rupert Moreton

By the Oven (У печки), Konstantin Fofanov

 

A poem from 1888.

So I look at oven’s flaming:
Golden cities there I see,
River’s bridge in blazing framing –
With no trace from sight they flee.

And where once shone vivid scarlet
Gilded towers in the grate –
Forest made of livid corals
Flashes as the sparks abate.

Wondrous forest doesn’t tarry,
Soon to pieces it will fall,
Start before my eyes to carry
Steppe in flaming, spreading pall.

But the purple of the torrid
Steppe will burn out and then bloom.
And the darkness, still and horrid
Wrap itself round oven’s womb.

Just as in a house forgotten,
In the smoky, stifling gag
Naught remains except for rotten
Charcoal, ashes, soot and slag.

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

На огонь смотрю я в печку:
Золотые города,
Мост чрез огненную речку —
Исчезают без следа.

И на месте ярко-алых,
Золоченых теремов —
Лес из пламенных кораллов
Блещет искрами стволов.

Чудный лес недолог, скоро
Распадется он во прах,
И откроется для взора
Степь в рассыпчатых огнях.

Но и пурпур степи знойной
Догорит и отцветет.
Мрак угрюмый и спокойный
Своды печки обовьет.

Как в пустом, забытом доме,
В дымном царстве душной мглы
Ничего не станет, кроме
Угля, пепла и золы…

Translation by Rupert Moreton